— Я просил приходить в одиночестве, — только и пробурчал Иштван.

— Стара я стала совсем, — приторным голоском затянула старуха, — вот так споткнусь по случаю, даже и опознать меня некому будет в приемном покое. Нужон мне компаньон на прогулках, жизненно необходим, уж потерпите, молодой человек.

Нашла тоже «молодого», продолжал раздражаться Иштван.

— Вы что-то такое говорили про «не так-то просто».

— И продолжаю настаивать, — ухмыльнулась в ответ старуха, — вы же о том, как вам бы хотелось обо всем подобном позабыть да и жить себе своею жизнею, я угадала?

Вот уж в угадайки с каргой Иштван ни за что бы играть не стал. Себе дороже выходит.

— Как будто у меня есть какие-то альтернативы.

— Вот и Христо мой так раньше говорил, так ведь, штудент Тютюков?

Снова сухо хрустнуло.

— Что-то неразговорчивый он у вас какой-то, — в притворном сочувствии скривил лицо Иштван.

— Жизнь у него тяжелая выдалась, но ничего, разговорим, как есть разговорим! — старуха Давидович при этом проделала в воздухе замысловатый жест рукой, как будто этим что-то объясняя.

— Жизнь нынче у всех тяжелая, — не унимался Иштван.

— У всех да не у всех. Вот ваша, скажите на милость, чем таким плоха?

— За исключением того, что приходится целыми днями следить за поминками и посадками в тщетной попытке сообразить, когда уже придут непосредственно за мной?

— И какой им смысл за вами-то проходить, неуловимый вы наш?

— За исключением того, что я нынче безработный бывший беглый журналист, не по своей воле возвращенец из-за ленточки, пьющий, слабый на передок, но власти предержащие совершенно не любящий? Да еще и разговаривающий вона разговоры со всякими подозрительными личностями? Ну совершенно никакого смысла!

Иштван сам замечал, что с каждым словом все распаляется, но ничего с собой уже поделать не мог.

— А вы не с той стороны зашли, молодой человек. Скажите по-честному — почему мы с вами вообще беседуем? Неужто не смогли бы вы там, за стеночкой, развернуться? Показать, так сказать, мощь слога и раж молодецкой удали?

— Нахрена мне это надо? — только и огрызнулся в ответ Иштван.

— Ну а вдруг? — подмигнула старуха. — Врачи рекомендуют! Для дома, для семьи!

— Вы издеваетесь? — не верил своим ушам Иштван.

— Ничуть, — Давидович внезапно посерьезнела, чудесным образом превращая собственное лицо в камень. Водилась за ней подобная манера разом преображаться. — Если вы решили, что я вам внезапно ритуальный покус пришла предложить, то это вы не по адресу обратились, молодой человек.

И эти его шальные мысли карге были, стало быть, известны. Иштван почувствовал, что краснеет. Кадета Варгу, помнится, тоже будто перекосило всего от неловкого предложения. Ну что им всем, жалко что ли?

— Дело не в жалости. Вы, молодой человек, вовсе не понимаете, чего просите. Поверьте старой женщине, то, что я предлагаю вам сейчас, не идет ни в какое сравнение с тем, что вы там сами себе надумали. И знаете что? Пожалуй, я возьму на вооружение вашу же дурацкую фантазию.

— Это которую? — буркнул Иштван.

— С подземным ходом. Юмор в том, что стена эта ничуть не охраняется. Через нее каждодневно ходят туда и сюда сотни тысяч вполне обыкновенных людей.

— Так уж и обыкновенных, — фыркнул Иштван. Скажет тоже!

— Вполне обыкновенных. Кашеваров, уборщиков, полотеров.

— Вы хотели сказать «живодеров, подонков, казнокрадов»?

— И их тоже, — кивнула старуха, — но не только. Обслугой любой власти служат вполне случайные люди, даже порой и вовсе не состоящие в вохре, не говоря уже о чем повыше. Но угадайте, в чем между вами разница?

— Я терпеть не могу эту власть, им же — все равно, лишь бы платили?

— Именно! И вам надобно сделаться таким.

— Мне или вам надобно?

— Это уж как получится, — и недобро усмехнулась.

Как это там полковник Злотан повторял, «не красть и не лгать»? Да уж. Эх, полковник, жизнь наша порой стоит куда крепче наших дутых да рисованных убеждений. Так что же это задумала гражданка Давидович со своим Тютюковым? Неужто хотят его, Иштвана, заслать за стену с тайною миссией?

— Сразу предупреждаю, господа хорошие, я на такое не способный.

— На какое «такое»? — продолжала издеваться старуха, склонив голову на бок.

— Я же вижу, что вы задумали. Да только ничегошеньки у вас не выйдет, потому что я боли страшусь, крови боюсь, а опричь всего прочего попросту не желаю зазря кочевряжиться, потому что пустое это дело, бессмысленное и шабаш.

А сам главное чувствует про себя, будто оправдывается заранее в чем-то нехорошем.

— Ишь, крови он боится. А кто покуса вот только что желал? На этом самом месте!

— Это другое, — решительно дернул головой Иштван. — Даже и не делайте мне вид, что не понимаете разницы! — кажется, он снова начинал злиться.