– Меня зовут мисс Гейдж, – улыбнулась девушка. – Прошу садиться.

Из-за парты я изучала ее приветливое американское лицо. Впереди сидели несколько девочек с накрахмаленными бантами. А сзади мальчики постарше, среди них был Карлтон Пфистер, высокий, как взрослый мужчина, с малюсенькими скучающими глазками и стиснутыми в кулаки ладонями. Вероятно, пытался так удержать в своей дубовой голове хоть какие-то знания. Мой недоброжелатель.

– Поприветствуйте нашу новую ученицу, Сильви, – сказала мисс Гейдж. – Мадемуазель Пеллетье из Квебека. Она говорит по-французски.

– Французишки, – просипел Карлтон, приставив большой палец к носу и растопырив пальцы.

– Прошу тебя показать нам это, Сильви, – сказала учительница. – Parlez, mademoiselle [18] .

Заговорив по-французски, я себя выдам. Дети янки в Ратленде издевались над нашим акцентом и называли нас лягушатниками.

– Сильви? Un peu de francais, s’il vous plait? [19]

– Salut [20] , – выдавила я. – Bonjour [21] .

Вся кровь хлынула мне в лицо. Мои планы стать американкой начисто разрушило это нежное создание. Так мне тогда казалось. Позже выяснилось, что мисс Гейдж невольно направила меня по предначертанному пути.

Смешки, пристальные взгляды и перешептывания за спиной вызывали у меня мурашки. Я впервые находилась в одном классе с парнями. И без монашек вокруг. Меня поразило, что Карлтон и какой-то рябой парень перекидывали друг другу сосновую шишку. Почему учительница не накажет их розгами? Передо мной Милли Хевиленд старательно вырисовывала на грифельной доске сердечки. А мальчишка в среднем ряду положил голову на парту и дремал с открытым ртом.

Разочарование зашевелилось у меня в животе. Это школа для недоразвитых и младенцев. Я никогда не получу аттестат. Перед самым концом занятий мисс Гейдж заметила:

– Завтра, мальчики и девочки, постарайтесь все вести себя так же хорошо и тихо, как наша новая ученица.

Но я вела себя тихо не из-за того, что была хорошей девочкой. У меня не хватало слов выразить разочарование, клокотавшее в горле. Таким словам, которые мне хотелось бы высказать, не научат в школе. Придется поискать их в других местах. Когда прозвенел звонок, я отправилась поглядеть, какие интересные возможности таил этот городишко.

Мунстоун состоял из восьми кварталов грязи, разбросанных в плоском углублении меж заснеженных гор. На Паджетт-стрит пустые клочки земли чередовались с новыми постройками: банком, пекарней и салуном. В мясной лавке мы с Генри долго глазели на колбасы в витринах, потом помедлили в дверях лавки компании, но входить не стали. У нас не было денег, и потом, мы боялись пропустить грузовик до Каменоломен: тогда нам пришлось бы три мили шагать до дома на своих двоих.

Сразу перед мостом мы наткнулись на осла с торчащими ребрами, жевавшего клочки сорняков, пробивавшихся сквозь прошлогодний снег. Стайка парней тыкала в беднягу прутьями. Карлтон Пфистер и его приятели.

– Не говори ни слова, – Генри натянул шапку пониже, пряча лицо. Мы молча прошли мимо, а бедный осел не сводил с меня осуждающе-тоскливого взгляда. На дворе фабрики мы узнали, что грузовик уже уехал в Каменоломни и нам придется два часа шагать вверх по склону.

Мама ждала на ступеньках. Кусака заковылял к нам на дрожащих ножках. Генри подхватил его и покачал в воздухе. В хижине раздались голоса. Отец разговаривал с каким-то незнакомцем. Отворилась дверь, и вышел молодой мужчина. Выглядел он неряшливо и походил на пирата: от уха до подбородка лицо рассекал тонкий белый шрам.

Папа вышел вслед за ним.

– Сильви, это Джордж Лонаган. Из Денвера.

– Не из Денвера, – с отвращением процедила мама. – А из ИРМ.

Речь шла об «Индустриальных рабочих мира», профсоюзе, который послужил причиной неприятностей, случившихся с отцом в Ратленде.

– При всем уважении, мадам, я из ОГА [22] . Из Нью-Джерси, – сказал Лонаган. – Штата садов. У нас там лучшая в мире болотная руда. Меня послали на Запад освободить рабочий люд силой наших рядов. Рад знакомству, Сильви.

Родители зашли в дом и спорили за закрытыми дверями. Джордж Лонаган закинул руки на затылок и вздохнул. Я едва осмеливалась взглянуть на него, дерзкого на вид мускулистого парня с отросшими на затылке темными волосами, спадавшими на потертый воротник его синей куртки. Под редкой порослью бакенбард проступал шрам на одной стороне лица. Может, на него напал какой-то головорез. С кривым ножом. Я напряженно молчала, как натянутая струна.

– Разрешите присесть? – спросил он и приземлился рядом со мной на ступеньку: длинные, как у кузнечика, ноги его согнулись и разошлись в стороны. Он ослабил галстук и откинулся назад, опершись на локти, жуя зубочистку и окидывая взглядом ущелье. – Освободить рабочий люд, – пробормотал он. – Этот день настанет, Сильви, не так ли?