— Я не сказал, что уверен. Я сказал, что допускаю.

В эту минуту я понял: Гена нас просто убьет, потому как Катя наверняка сообщит ему о Севе Желтухине. Черт нас дернул поделиться с ней информацией, да к тому же не попросив держать язык за зубами. Но Катя произнесла совсем другое:

— Вот видите, у вас нет стопроцентной уверенности, что похищение моего отца связано с выборами, и при этом вы заявляете, что я втягиваю вас в политику.

Надо признать, это было вполне логично. Однако не настолько убедительно, чтобы Гена сдался.

— Если вы намекаете, дескать, ваш отец — заместитель директора крупного завода и в этом все дело, то можете не намекать. Он исчез вчера, а не три, к примеру, месяца назад, — сказал Кирпичников.

— А если кто-то специально похитил отца именно сейчас, чтобы все решили, будто это связано исключительно с выборами, а вовсе не с какими-то другими причинами? Если нас специально направляют по ложному следу? — не сдавалась в свою очередь Катя, уверенно заявляя то, во что сама не верила.

— Допустим. Тогда есть два варианта. Либо вашего отца похитили с целью выкупа, и это вы очень быстро узнаете. Либо сделали это с какой-то другой целью, но если мы станем выяснять, то в любом случае нам придется влезть в политику. Ваш отец может работать кем угодно, но сегодня он прежде всего занимается выборами. И если мы возьмемся его искать, значит нам все равно придется влезать в выборные дела. Так что все, чем я могу помочь, это дать совет: либо пусть этим занимается начальник вашего отца Шелест, либо сами обратитесь в полицию.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал, — Катя разрыдалась. Похоже, Гена, втянувшись в довольно жесткий и предельно деловой диалог с претенденткой на роль нашей клиентки, этого не ожидал тоже, потому как на мгновение оторопел, а потом принялся ерзать в кресле с видом человека, попавшего в крайне неловкую ситуацию. И его можно было понять. Только что перед ним сидела великосветская дама, которая спокойно и вполне логично пыталась договориться с ним о контракте, и вдруг она превратилась в несчастную женщину, обливающуюся слезами.

— В полиции мне ничем не помогут, — рыдала Катя. — Если вы не хотите ввязываться, то они и подавно. А он мне отец… И я его люблю… А какие-то негодяи его похитили… Они наверняка знали, что никто не захочет вмешиваться… Эти сволочи понимают, что им ничего не будет… Все безнаказанно… Я не знаю, что сделает Шелест… Ему тем более везде откажут… А вдруг он проиграет выборы? Никто не захочет рисковать… Я так надеялась на вас… Именно потому, что вы не занимаетесь политикой, у вас нет этих отвратительных политических интересов… А теперь… — И тут Катя вдруг резко вскинула голову и произнесла с отчаянной решимостью: — Тогда я займусь этим сама! Как смогу!

Я понял: пора вмешаться. Я взял Катю под локоть и со словами «Подождите, пожалуйста, в приемной» препроводил ее, поникшую, к секретарше Людочке. После чего вернулся назад и заявил тоже решительно, но совсем не отчаянно, а, напротив, твердо:

— Мы должны ей помочь. Я думаю, она права: мало сегодня найдется желающих ввязываться в это дело. Но, думаю, все же найдутся, и это будут какие-нибудь темные людишки, которые заварят такую кашу, какую переварить невозможно.

— Это не наша каша, — буркнул Гена, который, похоже, еще не отошел от Катиных рыданий.

— Не обольщайся, — опроверг я собственного шефа. — Если Екатерина Сокольникова попадет в переделку, обязательно всплывет наше агентство. Выяснится, что она обращалась к нам, а мы отказали, сославшись на свою политическую девственность. Как ты думаешь, много людей в эту девственность поверят?

Гена насупился.

— Вот именно, — продолжил я. — В результате кто-нибудь нас обязательно обвинит либо в тайных политических играх, от которых мы так яростно открещиваемся, либо — и это тоже не надо исключать — в причастности к исчезновению Сокольникова.

— Ты несешь полный бред! — рявкнул Кирпичников. — Мало ли кто нам какую дурь захочет заказать. Этот, например, ненормальный Козлинский с его листовками!

— Никакой бред я не несу, — сказал я холодно и одновременно многозначительно, отчего Гена напряженно прищурился. — Козлинский — это мелочи жизни, здесь криминала нет. Зато есть несколько иные обстоятельства, о которых ты пока не знаешь.

И я рассказал все о Желтухине.

Надо заметить, наш шеф умеет при надобности соблюдать стоическое спокойствие, исключительную вежливость и предельную стройность речи. Ему это далеко не всегда дается легко, но удается всегда, когда он того хочет. В данном случае Гена этого не хотел. Рассказ о сестрах Малышкиных, Севе Желтухине и походе к Виталию Бреусову вызвал у него одно, но страстное желание, которое он и удовлетворил немедленно, обрушив на нас прямо-таки вулканическую ярость. В течение минут десяти он гремел, рокотал и низвергал на нас молнии. Мы не сопротивлялись, понимая, что бороться со стихией бессмысленно — лучше переждать. Наконец, буря стихла, и Гена произнес мрачно:

— Значит, эти две девицы вас уже успели втравить в дело, а вы уже успели засветиться в штабе Шелеста.

— Там не знают, где я работаю. Бреусов думает, будто я тоже журналистка, — подала голос Варвара, вызвав у Гены такую гримасу, какой награждают только полных дур.

— Что из тебя, что из Погребецкого конспираторы — как из дерьма пирожное. Его, — он бросил уничижительный взгляд в мою сторону, — самый раз в рекламных роликах снимать. Ему там красоваться — самое толковое занятие. А тебя с твоей рыжей шевелюрой и в темноте не спрячешь — везде отсвечивать будешь. Да если этот Бреусов не самый последний дебил, он в две минуты вычислит, что никакая рыжая лахудра ни в какой редакции даже не значится. А еще малость времени потратит и обнаружит, что ты мышкуешь по части сыска. Да твоя же подруга Сокольникова тебя и сдаст. Бреусов ей расскажет, как четыре идиотки к нему ввалились и права начали качать: две толстухи, одна — не знаю уж какая, а четвертая — рыжая пигалица. Ты думаешь, Сокольникова промолчит, что тебя с детства знает? Совсем даже не промолчит, а, наоборот, расскажет, как явилась к нам и получила от ворот поворот.