Берне, конечно, уже был на месте. Адвокат выглядел безупречно, как всегда, но от клиента держался в стороне. Между ними как будто кошка пробежала. Мейсон, помятый, небритый, посеревший, на вошедших в допросную не смотрел. В отличие от адвоката, который поднялся с места и пожал руку сначала агенту, потом профайлеру.

Все сели.

– Агент Стич, – заговорил Берне после обмена традиционными приветствиями, – позвольте уточнить, на каком основании к такому незначительному делу, как попытка похищения, привлекли аж целое Агентство?

Марк не смотрел на коллегу, он сканировал взглядом подозреваемого, который, кажется, использовал паузу, чтобы собраться с духом. Далеко не такой важный и уверенный, как почти три дня назад, Мейсон старательно избегал зрительного контакта. Его пальцы лежали на столешнице, то сжимаясь, то разжимаясь, похожие на белых червей. От него за версту разило нервозностью.

– Ох, мистер адвокат. Вам ли не знать, что Агентство не обязано отчитываться о таких вещах? Мы можем подключиться к любому делу, даже если оно касается снятия кошечки с дерева или убийства тридцатипятилетней давности.

Марк посмотрел на Берне. Тот слегка побледнел, отклонился и улыбнулся. Ремарка Стич достигла цели. Дело Констанции Берне оказалось громким – несмотря на тридцать пять лет, минувших с момента смерти матери адвоката.

– Мисс Рихтер отпустили домой, – заговорила Стич, глядя на Мейсона, который ощутимо вздрогнул, услышав имя бывшей коллеги. – Концертов Авироны в ближайшее время не будет. Проверяем утечку. Вы раскрыли инкогнито, которое столь тщательно оберегалось. Что вы чувствуете по этому поводу?

– Да мне… – Мейсон прочистил горло. – Инкогнито? Чувствую?

– Да, – спокойно кивнула Арабелла. Берне не вмешивался, хотя вполне мог вставить шпильку в духе «какое это имеет отношение к делу?». – Инкогнито. Вы знаете, что разбили ей жизнь?

Мейсон побледнел, а Карлин наконец понял, чего добивается агент, и мысленно зааплодировал.

– В этом была ваша цель? – продолжила Арабелла после паузы. – Чтобы она пела только для вас?

Тишину, которая повисла в помещении после последней фразы агента, можно было пощупать. Марк сдержал улыбку и подался вперед. Мейсон посмотрел на него взглядом затравленного зверя.

– Толпа людей, душный пыльный бар, софиты и алкоголь, эта дурацкая сетка, которой она вечно отгораживается от людей… – заговорил Карлин приглушенно, не отводя пристального взгляда от лица подозреваемого. – Как она может каждый раз выходить на сцену и отдаваться толпе? Как она может растворяться в этом порочном круге чужого удовольствия и не замечать, что ее истинное призвание – быть музой всего одного человека?

Взгляд Мейсона изменился. Мужчина больше не выглядел затравленным. Он слушал внимательно. На губах показалась странная животная улыбка. – Когда вы поняли, что так не может больше продолжаться?

Берне бросил на профайлера жесткий взгляд.

– Вы не обязаны отвечать, мистер Мейсон, – сказал адвокат глухо и будто без желания.

– Когда вы узнали, что Теодора Рихтер и Авирона – одно и то же лицо?

– В прошлом году, – чуть слышно сказал Мейсон. – Я проследил за ней после очередного совещания. Она так игриво со мной говорила, что я не смог просто отправиться домой и лечь спать.

– И что вы сделали?

– Поехал за ней на такси. Моя машина приметная, она ее знает. Да…

– Что вы почувствовали, когда узнали, что мисс Рихтер обманывает вас и весь город?

Марк задал этот вопрос и посмотрел на Берне. Луи ответил мрачным понимающим взглядом, но вмешиваться не стал. Он выполнял свои обязанности как будто из-под палки. Или же ждал, к чему приведет диалог, чтобы воспользоваться вновь открывшейся информацией.

– Мне было больно.

– Испытывать боль не преступление, – все-таки вставил адвокат, и Карлин понял, что тот наготове.

– Безусловно, месье Берне, – кивнул Марк. – Но разных людей боль толкает на разные действия. Что вы решили в тот миг, когда узнали в хрупкой певице Теодору Рихтер, мистер Мейсон?

– У меня и в мыслях не было причинить ей вред, – упрямо вздернул подбородок Мейсон. – Я не собирался ее убивать.

– В отличие от Анны Перо и Ребекки Грант? Вы любите Теодору Рихтер, да? Что вы почувствовали, когда узнали про то, что она двулична?

– Мистер Мейсон, вы…

– Двуличие – страшный грех, – прервав адвоката, заговорил Мейсон. – Нет ничего страшнее двуличия.

– И лжи, – подсказал Марк.

Арабелла хранила молчание, видимо, считывая стратегию Карлина и позволяя ему вести допрос. Для этого она его и пригласила, разве не так?