Впрочем, подобного она не испытывала почти ни с кем. Если только с Готье. С ним у нее всегда были особенные отношения. Вопреки всему. Новости о его смерти ее добили. Рухнули планы, которые она строила, рухнул мир, в который она верила. Жаклин не понимала, куда идти дальше, и поэтому просто замерла.

– Мама бы сказала, что подобную заминку нужно использовать себе во благо. Вот я и думаю, как использовать. Перечитала все, до чего дотянулась. Если я попрошу Фабиана привезти еще книг, ты не будешь ругаться?

Кристиан хохотнул.

– Опять криминалистика, судмедэкспертиза и профайлинг?

– Нет. – Жаклин предательски покраснела и разозлилась сама на себя. – Сегодня по радио сказали, что вышла новая книга Инквизитора. Мне интересен его взгляд на происходящее.

Кристиан заварил чай, обновил в розетке печенье и сел перед дочерью, глядя на нее внимательно и… Ей показалось или это чувство можно приравнять к обреченности? Раньше он на нее так не смотрел.

– В чем дело? – От напряжения ее голос сорвался и стал на пол-октавы выше, а Кристиан все так же смотрел ей в глаза.

– Ты всерьез решила заняться изучением серийных убийц?

Первым желанием было опустить глаза и сделать вид, что этого разговора не было. Но Жаклин не могла так низко пасть в его глазах. Поэтому распрямила худенькие плечики, тряхнула густой копной платиновых волос и позволила себе едкую улыбку.

– Да, – просто сказала она и набрала воздуха в грудь, чтобы начать пространный монолог о том, что серийный убийца добрался до ее матери, а это значит, что она может кого-то защитить – и всенепременно должна… но не успела.

В дверь позвонили условным сигналом.

Кристиан встал – и через пять минут вернулся с конвертом.

– Это тебе.

Крафтовый конверт, который никогда не бывал на почте. Дыхание перехватило. Девушка приняла его из рук отца и положила перед собой на столешницу. Кристиан будто в замедленной съемке опустился напротив. Провел рукой по волосам.

На конверте большими буквами почерком Готье было выведено ее имя. Девушка бросила озадаченный взгляд на отца.

– Открой, – предложил он.

Она поддела сургуч на обратной стороне и вскрыла конверт. Оттуда выпало письмо на трех страницах. Готье писал ровно, как делал это всегда. Каллиграфический почерк, приправленный легким волнением.

«Милая моя Жаклин!

После этого письма, уверен, ты возненавидишь меня, как ненавидела всех, кто вставал на пути твоих планов. А я перечеркнул всю твою жизнь. И только сейчас, когда состояние аффекта наконец оставило меня, я понимаю, что сделал.

И не могу с этим жить.

Я знаю, что случайно стал для тебя кем-то большим, чем просто сотрудником твоей матери. Знаю, что наши встречи оставили в твоей душе неизгладимый след. Поверь мне, девочка моя, я не стремился к этой привязанности и никогда не пытался тебя использовать. Я просто делал то, что мне нравилось, делал так, как нравилось тебе. Возможно, мы бы могли перешагнуть через глупость запрета на подобные отношения, возможно, когда-нибудь я бы смог найти в себе силы отказаться от твоей матери, от работы на нее, возможно, когда-нибудь я стал бы не собой, но идеальным партнером и верным другом для тебя. Но этому уже не суждено случиться.

Знай, моя милая девочка, что бы ты ни думала обо мне, с небес или из преисподней я буду любить тебя, как любит старший брат свою сестру. Потому что ты для меня – единственный оставшийся на всей планете родной человек.

И мне больно писать тебе то, что я должен написать.

Это я убил Анну.

Я не хотел. Не собирался. Я сошел с ума. Она свела меня с ума. И я надеюсь, что ты никогда – слышишь меня?! – никогда не станешь такой, как она. Я надеюсь, что ты перерастешь это, переболеешь, отгорюешь. Ненавидь меня. Пожалуйста. Только не становись такой, как она. Ты должна дарить людям радость, а не забирать смысл жизни. Ты должна сиять, а не поглощать чужое сияние.

Я убил ее.

Задушил.

Во сне.

Мне нет прощения.

И я не могу жить с этим грузом. Все, что ты узнаешь обо мне от полиции, – это вранье. Я не преследовал ее, не пытался причинить ей вред никогда раньше. Но сорвался сейчас, потому что она поглотила меня. Жаклин, это не предумышленное убийство. Ты меня знаешь. Знаешь же? Девочка моя, сейчас ты плачешь, а ты не должна плакать. Лучше ненавидь.