— Я и сама не знаю, — тяжело вздохнула девушка, — Всё это кажется мне… чужим. Такое ощущение, будто бы это не моё. Что-то внутри моей головы говорит мне, что я не достойна всего этого.

— Бред же, — тут же решил вступить в спор с собеседницей Дженсен, — Этот праздник — твоя заслуга. Ты смогла выполнить то, что остальным было не по силам. Полагаю, ты достойна подобной церемонии и нового статуса.

— Этого бы не было, если бы со мной рядом не было вас — верных людей. Сама по себе я, увы, ничего не представляю, — горько усмехнулась Фурия.

— Не будь у нас тебя, мы ты тоже не смогли добиться успеха. Только благодаря тебе всё закончилось хорошо, так что перестань нести чушь.

Слова Тодда имели смысл, и Фурия это прекрасно понимала, но, судя по всему, что-то очень сильно мешало ей их принять. В момент ей стало сильно некомфортно, и дело было не в том, что ей не нравилась компания Дженсена. Скорее, это было связано с воспоминаниями из прошлого, которые внезапно пронеслись перед её глазами.

Фурии стало тесно и душно в баре, словно пространство вокруг неё сжималось, создавая ощущение удушья. Непрошеные воспоминания из прошлого, как привидения, вырвались наружу, наводя на неё страшное беспокойство. Её лицо искажалось от внутренних мук, сложившихся в единое кольцо, которое стягивало её душу, не давая свободно дышать. Глаза Фурии потемнели, словно в них отразился чередующийся мрак и свет, олицетворяя переплетение добра и зла в её собственной жизни.

Несмотря на то что Дженсен стоял рядом, его присутствие казалось далеким и неуловимым, словно вся его близость была всего лишь обманчивым призраком. Одиночество обрушивалось на неё с новой силой, словно невидимая тьма, которая поглощала её изнутри. Фурия пыталась справиться с внутренним потрясением, но зловещие воспоминания кружились в её голове, не давая ей покоя.

— Я родилась и выросла в трущобах, — нарушила тишину девушка, начав описывать свои неприятные воспоминания, — Моя семья была очень бедной, и нам иногда даже не хватало денег на хлеб. Что ещё ужасней, так это то, что мама и папа постоянно пили. Они как-то умудрялись добывать деньги на самый дешёвый алкоголь, который постепенно убивал их. Всё своё детство я наблюдала, как они избивали друг друга, унижали и оскорбляли. Всё это, разумеется, происходило под градусом, а следующим утром они снова превращались в любящих друг друга людей. И так каждый день… Каждую ночь… Ты бы знал, как мне иногда хотелось, чтобы они умерли. В редкие моменты мне хотелось вскрыть им глотку только из-за того, что они ужасно относились друг к другу…

— Ты любила их, да? — предположил Дженсен, внимательно слушая собеседницу.

— Очень. Несмотря на то, в каком положении мы были, я не переставала их любить. Они были единственным ярким светом в моей жизни. Да, я ненавидела их за «пьяные вечера», и мне даже иногда хотелось их убить, но, думаю, я бы никогда подобного не сделала. Мне трудно описать причину этой любви — в ней нет ничего рационального. Потому, наверное, я могу назвать её любовью ребёнка к родителям. Полагаю, это врождённое.

Она попыталась улыбнуться, но это было лишь искажение на её лице, непонятное и отчужденное. Одновременно с усилием контролировать себя она чувствовала, что теряет покровы и борется с темной стороной своей души. Волна тошноты взмыла в её горле, и Фурия на мгновение закрыла глаза, пытаясь изгнать отвратительное ощущение. Но даже при закрытых веках она не могла уйти от образов, внедрившихся в её память, и от давящего страха, который сжимал её сердце.

— Я ни с кем не дружила. Так уж сложилось, что даже по меркам трущоб мы были очень бедны, что, как это полагается в подобных ситуациях, вылилось в насмешки, которые очень часто извергались в мою сторону от моих одногодок. Они думали, что это смешно, когда они прямо указывают на твоё бедственное положение, и они считали правильным травить таких людей. Конечно, иногда у меня получалось заводить друзей, но они были со мной ровно до того момента, пока сами не подвергались травле из-за меня. Как ты понимаешь, после этого они переставали дружить со мной, вновь и вновь оставляя меня в одиночестве.

Фурия продолжала свой рассказ, описывая мрачные будни её детства. Она рассказывала о бесконечной травле, унижении и боли, которые она вынуждена была переживать на протяжении всех этих лет. Всё это формировало её внутренний мир, оставляя неразрешённые травмы, которые отравляли её настоящее и теснили даже в этот день праздника.

— Гуляя по трущобам, я часто становилась невольной свидетельницей того, как одни люди лишали жизней других. Иногда это были обычные ограбления с плохим исходом, а иногда — простое убийство ради удовольствия. Всё это… до сих пор терзает мой разум, хоть я уже и привыкла к убийствам. Полагаю, это что-то вроде детской травмы, что до сих пор существует в моём сознании. Но… знаешь… — слегка запнулась она, тщательно подбирая слова, — Мне кажется, что именно эти картины и подтолкнули меня стать тем, кем я являюсь сейчас. Я собственными глазами видела, как люди умирают, видела, как людей насилуют в тёмных закутках трущоб, смотрела за медленной смертью своих родителей, которые всё-таки столкнулись с последствиями распития дешёвого алкоголя. Всё это дало свои плоды в моём сознании, и, полагаю, из-за этих факторов я и решила посвятить свою жизнь ремеслу убийства, но не тех, что были в трущобах, а более… осмысленных, что ли. Мы убиваем не для того, чтобы просто убить или нажиться — мы делаем это по правилам и со своеобразным кодексом.

— Убийство есть убийство, — пожал плечами мужчина, — Как его не назови, сам факт никогда не изменится.

— Ты прав, но… — вновь запнулась Фурия, — Мне хочется верить, что то, что мы делаем, отличается от того, что я видела в детстве.

— Разумеется, наши методы отличаются. Например, мы получаем за это больше, чем те убийцы в трущобах, — улыбнулся Дженсен.

— За меньшее я бы не стала подобным заниматься, — слегка улыбнулась девушка, — Я не говорила тебе, что в детстве, когда мои родители были ещё живы, я хотела стать актрисой?