— Почему шарлатан? — говорю я и наклоняюсь, чтобы погладить Мурзика, который уже улегся на спину и подставляет пушистый животик, чтобы его приласкали. Видно, действительно скучал тут без нас. — Он же Алику все правильно сказал.

— Какой же ты у меня… — Татьяна поворачивается ко мне и замолкает, подбирая наиболее точное, на её взгляд, слово, — наивный. Неужели ты думаешь, что он это всё в гороскопе его увидел?

— А как же он узнал тогда, что Алик всю жизнь Милку любит, а она его — нет? Это ведь только мы, друзья, знаем.

— Вот именно, — говорит Татьяна, насыпая в миску Мурзика сухой кошачий корм, который я лично ни за что в жизни есть бы не стал, а он любит больше всего на свете. — Все это знают. И Алёна в том числе.

— Алёна-то тут при чём? — говорю я и смотрю, как Мурзик начинает есть, прихрюкивая от удовольствия. Наверное, мы его всё-таки неправильно назвали. Хрюка он, а не Мурзик. Самая настоящая Хрюка. Или в крайнем случае Хрюкин.

— Ты что, Алену не знаешь? — терпеливо объясняет мне Татьяна. — Да она давным-давно своему Аполлону про всех нас всё рассказала.

— Это-то я понимаю, — говорю я. — Но согласись, всё равно удивительно, как он, в первый раз увидев человека, только по дате и месту рождения смог так точно его характер обрисовать. И ведь действительно самое главное назвал.

— Пойдем спать, — говорит Татьяна. — Я устала страшно.

— Может, он так и Розалию эту вылечит, — продолжаю я. — Представляешь, как здорово будет.

— Сомневаюсь, — говорит Татьяна. — И вообще, меня, честно говоря, во всей этой ситуации гораздо больше Володя твой беспокоит.

— А он что? Он здоров как бык, — говорю я.

— Да, но ты видел, как он на всё смотрел? Видел, какое впечатление на него там всё произвело? Ты бы по старой дружбе объяснил ему, что это такое, как это делается и на кого рассчитано. Он тебя уважает. Может, послушается, чтобы глупостей каких не натворить.

— Не натворит, — говорю я. — На глупости у него теперь уже совсем денег не осталось. Да и не послушает он меня.

— Предупреди всё-таки, — говорит Татьяна и, взяв Мурзика на руки, начинает гладнть его за ушком.

Довольное мурчанье наевшегося котёнка постепенно сменяется совершенно отчётливым похрюкиваньем.

Володя звонит мне сам, прямо с утра.

— Слушай, у тебя телефон Алены есть? — говорит он, как всегда не здороваясь.

— Есть, конечно, — говорю я. — А что?

— Можешь дать?

— 5951326, — говорю я.

— Ну, у тебя голова, — говорит Володя. — Ты все телсфоны так помнишь?

— Все, — отвечаю я довольно резко в надежде, что он сейчас положит трубку и я смогу досмотреть замечательный сон, в котором я, одетый в пиджак и брюки, залез под душ и никак не мог понять, почему мне так дискомфортно. Когда же я наконец догадался сделать воду чуть потеплее, как раз зазвонил телефон.

— Ну ладно, пока. Спасибо, — говорит Володя, и я с облегчением вешаю трубку.

В следующий раз я просыпаюсь от того, что Мурзик тычется мордочкой мне прямо в лицо и лижет нос. На часах уже половина второго, и мне пора вставать, хотя делать этого ужасно не хочется. Кажется, спал бы всегда — пусть даже без того сна, который из-за Володи я так и не смог досмотреть до конца. Но вставать все же надо, потому что завтра я должен сдавать отцу работу, которую мы вместе с ним делаем, а я за свою часть ещё и не брался.. Работа эта — сложнейший перевод инструкции по использованию какого-то прибора, о предназначении и функционировании которого я имею весьма смутное представление. Впрочем, мне разбираться в таких мелочах и не нужно, потому что отец переводит эту инструкцию, наговаривает текст на диктофон, а я всё это потом перепечатываю на компьютере. Он говорит, что так у него гораздо быстрее получается.

С трудом освободившись от назойливых приставаний Мурзика, я отправляюсь на кухню, насыпаю в привезенную ещё из Грузии турку две ложки сахара и две ложки моего любимого кофе с орешками, заливаю всё это холодной водой, зажигаю газ и иду в большую комнату включать компьютер. За пару минут я успеваю запустить интернетовскую программу, и от сводки последних новостей меня отрывает только шум выкипающего на плиту кофе.

Обычное моё утро. Обычный день, ничем не отличающийся от многих-многих других, счёт которым давно уже мною потерян[ ещё один день бесконечного, совершенно не заслуженного мною счастья.

За ужином Татьяна говорит:

— Звонила Зарецкая. Очень просила нас прийти к ним завтра вечером.

— Зачем? — спрашиваю я, с большим неудовольствием отрываясь от котлет с жареной картошкой, которые, как всегда, получились у Татьяны просто замечательно.

— К ним опять придут Эдуард с Аленой, и Марина сказала, что с нами ей будет спокойнее.

— В каком смысле опять? — говорю я. — В смысле после вчерашнего?

— Нет, они и сегодня уже у них были, — отвечает Татьяна. — Созвонились с Розалией Францевной и тут же подъехали. Час просидели с ней, о жизни говорили. Она просила ей гороскоп составить, но не простой, а медицинский. Эдуард сказал, что это очень кропотливое и сложное дело, хотя именно медицинские гороскопы являются его главной специальностью и что он даже диссертацию но ним защищал. Я, конечно, спросила у Марины, показал ли он им хоть диплом какой-нибудь, и она ответила, что да — продемонстрировал, причём не один, а целых два — из Санкт-Петербургской астрологической академии и из какой-то закрытой тибетской школы, куда, как Алёна тут же объяснила, только по рекомендации далай-ламы берут. В общем, договорились, что сам гороскоп с диагнозом будет стоить полторы тысячи, а если Розалия Францевна захочет, чтобы Эдуард порекомендовал ей лечение, то за это придется платить отдельно. По его словам, он ни с кого так мало не берёт, но Алёниным друзьям всегда готов сделать скидку.