— Делайте что хотите, но резать себя я вам не дам, — опять говорит Розалия Францевна, и в этот момент силы, наверное, оставляют ее, так как, закрыв глаза, она начинает медленно сползать вниз по стене.

Даша с криком «Бабушка!» бросается к ней. Марина подхватывает её с другой стороны. Со всех сторон набегают неизвестно откуда взявшиеся медсёстры, ещё какие-то люди, и Розалию Францевну уносят в палату.

Обратно домой нас опять отвозит Алик, и Татьяна громко, как бы специально для того, чтобы он не пропустил, говорит:

— Обратите внимание, что Эдуарда там не было.

— Ну и что? — говорит Алик. — Милы тоже не было, хотя она и собиралась, но с Сашкой осталась уроки делать. И вообще, правильный диагноз ведь именно он поставил, а эти убийцы в зелёных халатах только потом на рентгене опухоль увидели.

Последующие несколько дней проходят очень напряженно. Даже я настолько включаюсь в судьбу несчастной Розалии Францевны, что не могу за целый день перевести ни одной страницы. Телефон звонит практически непрестанно, а так как Татьяна с утра на работе, то разговаривать со всеми приходится именно мне. Особенно часто звонит Володя. Поскольку предоставленная благотворительным обществом сиделка ему не понравилась, он сразу же заявил, что оставлять её одну с Розалией Францевной ни в коем случае нельзя, и взял на себя добровольные дежурства. От меня же теперь требуется следить за тем, как себя ведут его акции — вот он и звонит мне буквально каждые полчаса для получения полного отчета.

— «Вертекс» поднялся ещё на два доллара, — говорю я. — «UComm» пробил тридцатку — это его исторический потолок, и теперь специалисты говорят, что пределов его росту нет. «Биодемия» тоже прёт наверх, как из пушки. Слушай, как ты думаешь, каким образом он это всё угадал?

— Он не угадал, — говорит Володя, — он увидел. Но это не важно. Знаешь, я уже точно решил, десять процентов от всего, что я на этом заработаю, я на собор отдам. Тот, куда вы с Татьяной ходите. Там ведь ремонт сейчас, так что им деньги, наверное, очень нужны.

— Ещё как нужны, — говорю я. — Это очень благородно с твоей стороны. А Розалия Францевна как?

— Плохо, — говорит Володя. — Температура высокая. Бредит опять. А если приходит в себя, то говорит только о том, чтобы не давали её резать.

— Но ведь она умрёт так, — говорю я.

— Эдуард говорит, что не умрет, — говорит Володя. — Он почти каждый день приходит, всего стольник за визит берёт — вместо обычных двух. Говорит, что сигхартия должна помочь, а операция не нужна. Опухоль-то мелкоклеточная оказалась. Вулфовиц всё равно резать хочет. Уверяет, что одной химиотерапией, которую они уже начали, не обойтись. Ну, да мы ведь знаем, сколько им страховка за каждую операцию платит — вот они и шебуршатся. Кушать-то, поди, всем хочется.

— Это уж точно, — говорю я.

— Ну ладно, я пойду, — говорит Володя. — Кажется, она проснется сейчас. Может, понадобится что-нибудь. Ты уж там не отвлекайся от стоков моих. Ты же знаешь, если получится, я вас всех миллионерами сделаю.

Я ни на секунду не сомневаюсь, что именно так всё и будет, и когда Володя, как всегда не прощаясь, вешает трубку, опять утыкаюсь в компьютерный экран.

Вечером к нам приходит Даша.

— Вы не понимаете, — говорит она нам с Татьяной. — Родителей бабушка вообще не интересует. Им только деньги её нужны. Так всегда было. Я вообще не понимаю, зачем они меня рожали. Их ведь ничего, кроме денег, не колышет. Они только вид делают, что переживают, потому что им перед людьми неудобно, а на самом деле только и ждут, чтобы она загнулась поскорее.

— Дарья, не говори глупостей, — говорит Татьяна, которая всех своих учениц называет полными именами, даже самых маленьких. — Дети вообще не в состоянии понять своих родителей. Тем более их судить.

— Бабушке всё хуже и хуже с каждым днем, — уже чуть не плача говорит Даша. — Я же вижу, что она умирает. А кроме нее, у меня никого нет. Родители меня с детства еле-еле терпели. всё время только с бабушкой была или по пионерлагерям.

— А что, большие деньги у нeё? — спрашиваю я.

— Огромные, — говорит Даша. — Она им всегда давала столько, сколько они просили. Но им всё равно мало. Всегда мало.

— Откуда у нее могут быть огромные деньги? — говорю я.

— Не знаю я, — взрывается Даша. — Да и какая разница-то? Что вы, дядя Лёша, всё о деньгах да о деньгах?

Я ненавижу, когда меня называют дядей, но я понимаю, что в данном случае Даша права. Источник богатства Розалии Францевны сейчас действительно не имеет никакого значения.

— Пойдем, Дарья, — говорит Татьяна. — Пойдем в мою комнату. Помолишься за бабушку.

Они уходят, а я, оставив всё тарелки и чашки на столе, иду опять к компьютеру — Володя просил посмотреть, как идут торги вечером. Я раньше не знал, что, если есть желающие, акции продолжают продавать и покупать после закрытия биржи тоже, и это служит довольно надежным показателем того, как они откроются на следующий день.

На следующий день первой звонит мне Володина жена Лариса.

— Лёш, — говорит она, — у меня к тебе просьба.

— Давай, — говорю я.

— Скажи Вовке, чтобы он мне шубу эту не покупал.