— Спасибо большое, профессор Косинский, — говорит Кен. — Я очень польщён и очень благодарен вам как за высокую оценку моего труда, так и за ту помощь, которую оказал мне ваш Фонд содействия демократическому развитию.

— Это эпохальный труд, — говорит пожилая полная дама в больших очках. — Мне особенно понравились те главы, в которых вы анализируете наиболее вероятные тенденции развития ситуации и очень убедительно показываете, что по отношению к России возможны только силовые варианты.

Так продолжается ещё минут десять, после чего Кен извиняется и отводит нас с Татьяной в сторону.

— Молодец, — говорю я. — Раз такие серьезные люди хвалят, значит, стоящая книга.

— Для того и писалась, чтобы хвалили, — говорит Кен, но видно, что он доволен.

— А где же невеста? — говорит Татьяна, которая вообще нe переносит разговоров о политике, считая их пустой тратой времени.

Кен улыбается своей неотразимой, чисто американской улыбкой и говорит:

— Вот она идёт. Познакомьтесь: Мила.

Повернувшись к подходящей к нам женщине, я буквально открываю рот от изумления, а никогда не теряющая самообладания Татьяна говорит:

— А мы знакомы. Привет, Милочка. Ты одна или с Аликом?

— Одна, — совершенно невозмутимо говорит Мила, как всегда чуть растягивая гласные. — В кои-то веки муж решил с ребёнком посидеть — что же, лишать его теперь такого удовольствия?

Это, значит, на прошлой ещё неделе было, а сейчас, как я уже объяснял, мы сидим в кафе на бордвоке, и о чём, кроме поисков работы, мне теперь с Аликом говорить, я, по правде сказать, и не знаю.

— Удивительная всё-таки штука эмиграция, — говорит Алик. — Как будто мало людям других проблем, они ещё и семью сохранить не могут. Сплошные разводы вокруг — вы заметили? Слава богу, хоть у нас с Милкой сейчас всё хорошо. Вроде самый опаспый период мы уже прошли. Поначалу она ещё дергалась всё, а теперь успокоилась вроде бы. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Оп плюёт через левое плечо и добавляет:

— Лёш, можно я ещё по твоей голове постучу? Для надежности.

— Потому и разводы, что проблем много, — говорит Taтьяна. — Стресс у всех, вот и не выдерживают.

— Это-то я понимаю, — говорит Алик. — Одна загадка: что наши дурёхи в америкосах находят? Неужели они и вправду надеются с ними счастье обрести? Неужели ие понятно, что мы всё-таки совершенно разные и что рано или поздно это обязательно скажется?

— Конечно, скажется, — говорю я. — Я вообще ни одной такой смешанной пары не знаю, чтобы они были счастливы.

— A Полина? — говорит Татьяна.

— Что Полина? — говорю я. — Полина — это особый случай. У неё всю жизнь просто нереальная непруха какая-то. Такого с нормальными людьми вообще не бывает. Фатальность полная. А тут богатый, вдовец, прыгает вокруг неё, руки-ноги целует.

— А она говорит, что он её любит, — говорит Татьяна. — Говорит, что её так никто никогда не любил.

— Ещё бы он её не любил, — говорит Алик. — Он всю жизнь с американками общался, а после них любая наша королевой покажется. Ихние ведь феминистки уже сами в мужиков давно превратились, а наши ещё всё-таки женщины.

— Если она действительно так счастлива с ним, — говорю я, обращаясь к Татьяне, — чего она тогда, спрашивается, звонит тебе каждый день?

— Ей просто по-русски поговорить хочется, — говорит Татьяна. — И вообще, я от многих слышала, что американцы гораздо тактичнее наших, внимательнее, заботливее.

— А я от многих слышал, что они зануды, — говорит Алик. — Что с ними разговаривать не о чем. Что их ничего, кроме денег, не интересует.

— Не знаю, не знаю, — говорит Татьяна. — Может, просто с нами разные люди своими впечатлениями делились.

— Да нет, — говорит Алик. — Не в этом дело. Скорее всего, поначалу им всем нравится, а потом они постепенно понимают, что всё равно что-то не так. Чего-то всё-таки не хватает. Ну, конечно, он там душ принимает два раза в день. Голос, может, вообще никогда не повышает. Не пьёт, не курит, занимается спортом. Вроде всё при нём, а поживет она с таким годик-другой и взвоет. Даже сама, может, н не понимает, отчего ей так тоскливо. Пытается разобраться и не может. Вроде всё хорошо, а почему-то бежать от него хочется. Почему — непонятно. Но очень хочется.

— Это извращение, — говорит Татьяна. — Мазохизм называется.

— Может быть, — говорит Алик. — Однако факт: мы с Лёшкой таких счастливых пар не знаем. Рано или поздно они все распадаются. А если и продолжают жить вместе, то в муках.

— Ну, это про многие пары так можно сказать, — говорит Татьяна. — Американцы тут ни при чём. Правда, Лёш?

— Правда, — говорю я. — Люди-то все разные. Нечего всех одной гребёнкой причёсывать.

— Или, наоборот, одинаковые все, — говорит Татьяна, и с этим тоже нельзя не согласиться.