— Добро пожаловать в столицу мира, — говорю я, обводя рукой расстилающееся под нами чудо света.

Мои спутники так потрясены увиденным, что от восхищения просто не находят слов. Мы фотографируемся на фоне манхэттенского вида. Я делаю пару снимков всего Илюшиного семейства, а потом ещё несколько портретов каждого из них по отдельности. Ну и Игоря, конечно, тоже. Получается очень впечатляюще: их профили крупно на переднем плане, а фоном — украшенный небоскрёбами горизонт. Портрет Илюшиной жены Нины выходит особенно контрастным — из-за её льняных волос и такой светлой, что она кажется почти прозрачной, кожи. Илья с его крупным, высоким лбом и по-ветхозаветному резкими чертами лица вписывается в пейзаж гораздо гармоничнее. Его сыновья, когда я заставляю их позировать, оба начинают корчить смешные рожи, что при такой композиции фотографий дает дополнительный комический эффект. А Игорь, наоборот, совершенно серьезен. Даже как-то слишком для его возраста. Его длинные тёмные кудри развеваются на ветру и заслоняют добрую половину Манхэттена.

От Эмпайр-Стейт мы доходим пешком до главного здания Публичной библиотеки, а оттуда на метро отправляемся в район, известный всем ещё по фильму «Вестсайдская история». Там находится театрально-концертный комплекс «Линкольн-центр», в который входит и «Метрополитен-опера» с её знаменитыми шагаловскими витражами. Илья всегда был большим меломаном, а к опере относится с кaким-то чуть ли не священным трепетом, так что эта часть нашей экскурсии представляет для него особый интерес.

Впрочем, больше всего меня радует реакция на всё его старшего сына — Димки. Одно удовольствие с ним по городу ходить: всё ему нравится, всё вызывает полный восторг. И музыканты негритянские на улицах, и панки с их фантастическими причёсками и татуировками, и подтянутая, целеустремлепная толна в деловых районах. Димка, кажется, готов был бы около каждой витрины останавливаться, каждый дом но часу разглядывать, в каждый мaгaзин заходить. Всё ведь впервые, всё в новинку, всё интересно. И я прекрасно понимаю его, потому что и сам иснытывал такне же чувства, когда только приехал. Да и сейчас ещё, несмотря на то, что восприятие с возрастом притупилось, многое в нашем городе вызывает у меня и восхищение, и изумление одновременно, и Димка, при всём своем юном двадцатилетнем возрасте, формулирует это совершенно точно.

— Самое классное здесь — это ритм, — говорит он. — Я ведь и по Европе поездить успел, но там отстой — сонное царство какое-то. А здесь энергия бешеная, такой напор отовсюду… Потрясное ощущение. Ни с чем не сравнимое. Выше любой наркоты поднимает…

Последнюю фразу он произносит шёпотом, оглядываясь на родителей — не слышат ли они его. Но мы с ним чуть оторвались от остальных, да и они сами слишком заняты разглядыванием достопримечательностей, чтобы прислушиваться к нашему разговору.

От «Линкольн-центра» мы берем резко на восток и, посмотрев на «Дакоту» — дом, в котором жил и возле которого был убит Джон Леннон, — пересекаем Центральный парк и выходим к музею «Метрополитен». От него рукой подать и до «Гуггенхайма», и до особнячка с потрясающей художественной коллекцией Фрика. Впрочем, на осмотр картин у нас сил уже нет — и без того достаточно находились за день.

— Сюда вы и без меня как-нибудь придёте, — говорю я. — А ещё лучше — с Татьяной. Она может совершенио профессиональную экскурсию для вас провести.

Все соглашаются, a Илья говорит:

— Завтра куда ещё пойдем, Лёш?

Я несколько теряюсь, но стараюсь не показать вида и говорю:

— Ну, можно в «Рокфеллер-центр» сходить. Но там на Рождество интересно, когда ёлку устанавливают. А сейчас — не знаю. «Музей современного искусства» в Квинс перенесли… Да, ещё Финансовый центр есть. Я сам, правда, не был, но говорят, там зимний сад потрясающий. Можно ещё в зоопарк съездить, но это в Бронксе. Страшновато немного.

— И всё? — говорит Илья.

Мы стоим возле музея «Метрополитен», и я упорно думаю, что ещё можно предложить моим подопечным в качестве развлечения. Ничего толкового в голову не приходит, и это постепенно начинает меня раздражать и даже злить.

Вдруг я замечаю спускающуюся по ступеням Дашу Зарецкую и вспоминаю, что у неё здесь практика. Как будущий искусствовед она в летние месяцы в «Метрополитенe» добровольцем работает. Меня Даша, кажется, не видит, хотя идёт прямо нa нас. Вид у неё, как всегда, несколько отсутствующий или, может быть, просто погружённый то ли в себя, то ли в ту музыку, которая играет в её плеере. Интересно, что такая красивая девушка все время слушает?

— Ещё есть замок средневековый. «Клойстерз» называется, — говорю я Диме. — Его из Франции по камешку привезли и здесь восстановили. Можем туда сходить. В нём и музей тоже есть. С гобеленами французскими. Это далековато, правда, — в Вашингтон-Хайтс, но всё равно можно съездить. А вечером пойдем смотреть, как Таймс-сквер и Бродвей рекламой освещены. Вы такого никогда в жизни не видели. Очень красиво.

Даша буквально натыкается на нашу группу.

— Ой, дядя Лёша! — говорит она, снимая наушники. — Вы откуда здесь? Вы же по музеям не ходите.

— Вот родственникам Нью-Йорк показываю, — говорю я и начинаю всех их между собой знакомить.

— Если в Нью-Йорке есть такие красивые девушки, то мне он ещё больше нравится, — говорит Дима, и тут я замечаю, что Игоря рядом с нами больше нет, хотя, в какой момент он успел исчезнуть, я так и не понимаю.

«Показалось, — шепчет про себя Даша, стоя на самом краю платформы метро. — Показалось. Конечно, показалось. Не может его здесь быть. Ни при каких условиях не может. Показалось».