Мы шли по прохладным весенним улицам, и я спросила:

— Как прошла сегодняшняя встреча?

Чжин Мо вздохнул. Глаза у него в последнее время сильно запали, он начал горбиться, и меня это тревожило.

— Не очень хорошо, — произнес он негромко. — Обе стороны считают, что имеют законное право управлять всем полуостровом, и никто не хочет уступать.

— И что будет дальше?

— Если американцы и русские оставят нас в покое, может, нам и удастся о чем-то договориться, — сказал он. — И те и другие согласились уйти в этом году, если мы сможем образовать единое правительство. Но русские хотят коммунистическое правительство, а американцы такого не потерпят. Они намерены любыми силами не допустить коммунизма в Корее. Получается тупик.

Какое-то время мы шли молча. По правую руку от нас лежал парк, машин на улице почти не было. Дул легкий ночной ветерок.

— А какая сторона, по-твоему, права? — спросила я и сразу об этом пожалела. Опять я задавала слишком много вопросов, и особенно неуместно такое поведение было в Пхеньяне: здесь не одобрялось подобное любопытство. Но Чжин Мо это, похоже, не беспокоило.

— Раньше я думал, что прав Север, — ответил он. — Именно на севере родилась Корея. У нас здесь больше промышленности, чем на юге. И, как ты знаешь, я верю, что нам лучше подходит социалистический строй. Но важнее всего объединение под властью единого правительства. Мы были разделены надвое на протяжении всей нашей истории: Север был союзником Китая, Юг поддерживал Японию. Теперь у корейцев есть шанс стать единым народом, если наше разделение не продолжат русские и американцы.

— И что же делать?

— Я вносил предложения на этот счет, но мои товарищи не желают слушать. Они несгибаемы. Они не идут на компромисс и, по-моему, ошибаются. — Чжин Мо приподнял бровь. — Это все, конечно, должно остаться между нами.

Я кивнула, радуясь тому, что он мне доверяет, и подтвердила:

— Разумеется.

Когда мы приблизились к дому, перед входом стояла черная машина с водителем внутри. Чжин Мо нервно оглянулся на автомобиль, потом быстро открыл дверь. Я поспешила за ним.

Мы с Чжин Мо разулись и вошли в гостиную. Ки Су сидела на тахте, поджав под себя ноги. Глаза у нее были красные. Рядом с Ки Су на тахте лежало ее зимнее пальто, на полу стоял чемодан. Их с Чжин Мо двухлетний сын Сук Чжу лежал, прислонившись к матери, и спал. На нем было дорожное пальто.

Чжин Мо увидел чемодан и замер.

— Что это значит? — спросил он.

— Я не могу больше так рисковать, Чжин, — сказала Ки Су. — Я уезжаю и забираю Сук Чжу.

— О чем ты? В чем тут риск? — удивился Чжин Мо.

Малыш Сук Чжу уткнулся лицом в бок матери и что-то промычал.

Ки Су сказала:

— Я не хочу сейчас говорить об этом. Ты разбудишь Сук Чжу.

— Если ты уезжаешь, то когда же мы поговорим? — возразил Чжин Мо, стараясь не повышать голос.

Сук Чжу открыл глаза и потянулся ручонками к матери:

— Мама?

Я шагнула вперед:

— Давайте я возьму его, чтобы вы могли поговорить.

Ки Су бросила на меня сердитый взгляд, но позволила взять ребенка.

Сук Чжу обхватил меня руками за шею, и я понесла его к себе. Зайдя в комнату, я закрыла за собой дверь. Комнатка у меня была маленькая, но все равно вдвое больше моей каморки на станции утешения. Окна не было, но зимой тут сохранялось тепло, а в жаркие летние месяцы — прохлада. В комнате стояли низкая кровать, деревянный стул и маленький столик с лампой и зеркалом. Стены были бежевые, оштукатуренные, а на деревянном полу лежал простой коврик. Я проводила здесь много времени: читала, изучала английский и спала, когда уже не оставалось сил на книги. Я хорошо знала эту комнату — всю, кроме потолка. Не представляла себе, беленый он, деревянный или вообще из чистого золота. Я отказывалась на него смотреть, потому что при взгляде снизу вверх на потолок мне сразу вспоминалось все, что со мной творили в моей комнате на станции утешения.

Я села на кровать и прижала к себе теплое тельце Сук Чжу. За последние полтора года я полюбила этого малыша как родного. Меня радовало все: как он цеплялся за мой палец, когда ему было всего несколько дней, как делал первые шаги, говорил первые слова; радовали лукавая детская улыбка и глаза мальчика, добрые и умные, как у его отца. Сердце ныло от мысли, что Ки Су его заберет и я больше не увижу Сук Чжу. Я прижала мальчика к себе еще крепче.

Он снова уснул, а из гостиной донеслись голоса Чжин Мо и Ки Су. Сначала они спорили тихо, и я старалась не прислушиваться, но чем дальше, тем громче говорили супруги. Чжин Мо и Ки Су часто ругались, иногда их споры были очень бурными. Я в таких случаях всегда уходила к себе, закрывала дверь и старалась отвлечься. Но сейчас Ки Су грозилась уйти, и я чувствовала, что скандал выйдет серьезный.

— Я говорила, что этим людям бесполезно объяснять, Чжин! — воскликнула Ки Су. — Все закончится кровавой диктатурой, как в России при Сталине!

— Я стараюсь действовать осторожно, Ки. Нельзя же не попытаться.

— Ты слишком часто шел на компромиссы.

— Слушай, русские обещали уйти через несколько месяцев. Тогда все будет по-другому.

— По-другому? Чжин Мо, твой вождь убивает людей! Когда русские уйдут, станет только хуже.

— На Юге тоже убивают диссидентов, Ки.

— И что, раз и на Юге убивают, тогда в здешнем терроре нет ничего страшного? А если убийцы придут к нам? Что будет, если они и тебя сочтут диссидентом?

— Я на них работаю. Нам они ничего не сделают.

— Зря ты так уверен. У тебя есть враги. Ты выбрал не ту сторону.

— Не я один. И я не перестану пытаться добиться компромисса. Только так удастся объединить народ. Нельзя сдаваться. Все еще может получиться.

На какое-то время воцарилась тишина, и я уже решила, что спор закончился. Но вдруг раздался звон бьющегося фарфора. Сук Чжу у меня в руках дернулся, но не проснулся.