— Так они тебе и выдали! — возмутилась Елена. — Нет, лучше я попробую пролезть в форточку…

— Погодите, — мне в голову пришла идея, возможно, не слишком удачная; основана она была на том, что большинство людей не слишком-то хорошо различает генмодов. — Дом моей семьи рядом.

— И что с того? — уставилась на меня Елена.

— Мы с матерью похожи, — пояснил я. — Если найду пропуск в ее комнате, смогу пройти. Главное, не открывать рот.

Наши голоса никто не спутает: мой звучит вполне мужественно, тогда как матушка говорит ласковым мурлычащим контральто.

— Вот это уже точно будет младшая гимназическая школа, — пробормотал Пастухов.

Но лучшего плана никто из нас придумать не мог, и в конце концов мы порешили именно на этом.

То дело более двенадцати — или уже тринадцати? Как летит время! — лет назад, благодаря которому я обзавелся Анной, обеспечило меня некоторыми контактами в Медицинской академии. Не само дело, должен заметить; тогда мы действовали быстро и ухарски, как то подобает особам молодым и неопытным. Но разгребание последствий нашего расследования заняло не месяц и не два. А уж сколько я документов о неразглашении подписал — и подсчитать невозможно!

Тогда я свел короткое знакомство с Матвеем Вениаминовичем Рогачевым, который уже в ту пору заведовал кафедрой… и был столь же невыносим, как и до последнего дня своей жизни. Однако я крайне дорожил этим знакомством. Наличие в круге общения высокопоставленного медицинского профессионала дорогого стоит! Особенно если этот профессионал — еще и генетик-исследователь, а ты сам генмод, и твоя подопечная — генмод доселе неизвестного вида…

Правда, Матвей (я надеюсь) не знал о природе Анны. Мне казалось это лишним: пусть те, кому известно о лаборатории Златовских, думают, что мы уничтожили всех созданий. Но я всегда держал в голове, что если ребенок серьезно заболеет, то, конечно, придется кому-то сообщить. Матвей был удобен в этом смысле, поскольку у меня имелись некоторые компрометирующие сведения о нем.

Матвей же возглавил исследования оборотневой слюны, когда мы нечаянно узнали о ее чудодейственных свойствах. Должен сказать, что я немало поспособствовал как секретности этих исследований, так и тому, что их поручили именно Матвею — он представлялся мне самой удобной кандидатурой.

С той же точки зрения доцент Сарыкбаев, который отчасти заменил Матвея в моем круге знакомых, значительно менее удобен. Он личность честная и принципиальная, а значит, практически не поддается управлению. Во всяком случае, не мною. Я так и не освоил высокое искусство манипулирования честными и принципиальными!

Однако по той же самой причине я часто мог полагаться на то, что он пойдет мне навстречу, если я толково объясню ему свои резоны, и он сочтет их достаточно основательными. Однако разъяснить ему все — значило коснуться генмодной природы Анны, чего я делать не хотел… все же это ее тайна, и я стремился, чтобы о ней знало как можно меньше посторонних. Тупик, сущий тупик!

К счастью, помогло то, что Сарыкбаев Анну тоже знал, помнил ее героическое поведение и не менее героическое ранение при штурме последнего оплота Златовского, а также то, что она выступила в защиту генмодов-осьминогов. Все это в глазах ученого говорило строго в ее пользу.

Поэтому, когда я сказал, что у Анны есть личные причины выслушать историю изучения оборотневых генов и их возможного взаимодействия с генами генмодов, Сарыкбаев охотно пошел мне навстречу.

Труднее оказалось уговорить Анну, не раскрывая перед ней истинную причину визита.

— Да зачем мне нужно ехать в Медицинскую академию? — хмуро спрашивала она, подвязывая шляпку перед зеркалом. — Что полезного мне может рассказать Сарыкбаев? Разве только если те маленькие осьминожки все-таки спаслись, и вы их где-то тайно изучаете… Это бы подняло мне настроение!

Я вздрогнул, но попытался скрыть это от Анны. Вопрос с маленькими осьминожками-генмодами все еще оставался для меня крайне щекотливым. С одной стороны, я отлично понимал желание Сарыкбаева их исследовать — просто удивительно, как Златовскому удалось добиться такого скрещивания! Гений, воистину гений… Жаль, что с вопросами этики у них с женой обстояло так прискорбно…

Желание Анны сохранить им жизнь я тоже понимал: крошечные создания ни в чем не виноваты. Но в то же время не стоит забывать, что если генмоды задумывались в большинстве своем как потенциальные разведчики и диверсанты, то эти создания представляли собой исключительно эффективное оружие. И оставлять их в живых могло быть чревато…

Короче говоря, решение, принятое мною два года назад во время нашего «пароходного» дела, все еще было для меня источником терзаний.

— Не понимаю, почему у вас меланхоличное настроение, — вместо этого ворчливо проговорил я. — Вроде бы, дело с картинами раскрыто. Вы должны чувствовать себя польщенной, что ваши работы стали так популярны, что их даже подделывают, а подделки столь охотно покупают!

Да, как оказалось, Хохлов и в самом деле не только изготовил несколько копий картин, но и умудрился почти все продать. После того, как известие о том, что было обнаружено две фальшивки, достигло городской прессы, в ЦГУП обратилось еще два мецената, которым был тайком продан этот портрет. Обоим было сказано, что портрет не краденый, что продажа исходит от самого купца Кахетьева, который влез в долги и не может даже обеспечить приданое дочери (сущая правда). После выхода новостей оба закономерно усомнились в том, что обладали оригиналом, и оба были правы. Оригинал остался висеть в потайном шкафу Любови Егоровны Кахетьевой.