Между тем правитель продолжал:

— Здесь люди слушают волю Неба и покоряются ей.

— Как и везде, господин, — вставил Бхулак, не совсем понимающий, к чему клонит хозяин.

Тот поморщился, почуяв в словах гостя возражение, но ничего не сказал — Бхулак и его люди были ему нужны, и он не желал ссориться с ним раньше времени.

— Ты не понял, Нюлан, — строго сказал Ханжо. — Да и где тебе — ты же всего только вождь разбойников из диких краёв... Послушай же искушённую мудрость этой страны. Конечно же, боги претворяют свою волю повсеместно, но если варвары лишь нехотя покоряются ей, всё время норовя поступить по-своему, то наши люди понимают: если такова воля Неба и Земли, идти ей наперекор бессмысленно. И если великие боги сажают во главе царства нового правителя, высшее благо — преклониться перед ним.

Логики тут Бхулак не видел: разве мятеж Ханжо против законного властелина не был самым настоящим «непокорством воле небес»?.. Но на сей раз вставлять замечание не стал — Поводырь прислал его сюда не для того, чтобы перечить узурпатору. Тот между тем продолжал:

— Правитель сам священен — как и боги — потому что от него зависит процветание страны. И если он будет заботиться об этом, а не о своём мелком человеческом благе, он и его потомки останутся править. А если погрязнет в пьянстве и разврате, как мой предшественник, он уступит свое место другому божественному избраннику.

«Так вот оно что...» — подумал Бхулак.

Теперь он начал понимать резоны этого человека, самым простецким образом отнявшего власть — как это десятки раз делал в своей жизни и сам Бхулак. Правда, он никогда не проявлял при этом такой звериной жестокости.

— Слушай меня, Пастух псов, — тон Ханжо стал почти торжественным. — Пока я в благости и спокойствии управляю Нюгуа, осени сменяется вёснами, а ночи — днями. Ветры дуют с нуждой скоростью и с нужных сторон, дожди идут, когда надо и сколько надо, поля плодоносят, вся страна благоденствует. В храме Богини прибывает бронзы и нефрита, а в желудках людей — хорошей пищи. Они радуются, совокупляются и рожают здоровых детей. Если же я отойду от благого пути, тогда боги перестанут ниспосылать на меня благодать, начнётся мор и глад, придёт война, ветры сдуют наш город, дожди затопят его, а огонь с неба пожжёт!

— Как это случилось на востоке и юге? — решил всё-таки уточнить Бхулак.

— Да! — почти выкрикнул Ханжо. — Там цари погрязли в роскоши, пьянстве и блуде и небеса обрушили на них наказание!

Бхулак хорошо знал, что уж в отношении «роскоши, пьянства и блуда» Ханжо способен посрамить любого владыку под луной, но, конечно, промолчал, деликатно отправив в рот кусочек жареной свинины с комком драгоценного в этих местах риса.

— Но восточные и южные царства виновны ещё более, — помолчав, продолжал узурпатор.

— Чем же, господин? — спросил Бхулак, видя, что хозяин снова замолк.

— Они выбрали Небесного Бога, а не Подземную богиню, — глухо произнёс наконец Ханжо. — А это неправильно.

— Почему? — Бхулак и правда был заинтересован — здесь вновь появилась проблема, над которой люди раздумывали во все века и во всех концах земли. Он, правда, подозревал, что в произошедшей катастрофе виноваты не боги — земные и небесные, а Поводырь. Но об этом он, конечно, Ханжо рассказывать не собирался.

— Богиня — это ночь, а ночь сильнее дня — потому что великая тьма поглощает солнце, — продолжил тот между тем. — Небесный Бог может послать молнию или дождь, но земля вечна — она прогорит или обсохнет, и вновь будет плодоносить. А мы, люди, мы живём на земле и Богиня — наша Великая Мать. Негоже сыновьям оставлять свою мать — даже ради отца. Потому она победила его, а после покарала народ, который возносил ему больше жертв, чем ей.

Когда Ханжо стал правителем, службы в городе-храме и правда претерпели изменения: храм Матери стал процветать, а жертвоприношения Отцу сделались куда скромнее. Бхулак знал, о чём говорит правитель: в этой части света, весьма отдалённой от той, где он родился, люди тоже раздумывали над природой высших сил. День великого Гнева в незапамятные времена пришёл и сюда, сделав эти размышления насущно необходимыми для выживания. Изображения Бога, которого предки Бхулака именовали Бог-зверем, а позже Громовержцем, встречались у всех здешних народов: квадратное лицо с огромным ртом и выпученными глазами — по местным представлениям это символизировало его могущество и вездесущность.

Однако древняя человеческая тяга к великой Матери, силу которой Бхулак познал с детства, тоже жила здесь, и бывали времена, когда люди склонялись к служению ей. Особенно во время бедствий — вроде того, что случилось в этих краях совсем недавно. Ханжо просто уловил изменение цвета времени и дал своим подданным то, чего они втайне жаждали: таинственные и чувственные обряды земли, словно бы вновь возвращающие их в сырую и уютную тьму материнской утробы, где покой и безмолвие, где не надо страдать и трудиться ради продления своей жизни.

Это, кстати, было ещё одной причиной раздора с царством Гуйфан, где благоговейно изваянные квадратные лица Небесного владыки можно было увидеть везде. После же религиозных реформ в Нюгуа царь Гуйфана объявил его правителя мерзким еретиком-змеепоклонником.

А тот даже велел изменить священные атрибуты власти — теперь его нефритовый жезл правителя, с которым совершались самые торжественные церемонии, изображал волнистое тело змеи, а венчающее его квадратное лицо Небесного владыки приобрело черты Богини-улитки. Потому что, говоря «улитка» здешние люди подразумевали «змея». И как живущий в небесах огненный дракон олицетворял Отца, так ползущая во тьме земной змея — Мать.