Я не могла не верить Эрику.

Как я могла поступить иначе, когда он произнес эти три слова в таком отчаянии? Как я могла сомневаться в нем, когда он смотрел на меня со всей полнотой чувств и правды в своих глазах? Он любит меня.

И я тоже люблю его.

Это произошло как вихрь, но от этого все не стало менее реальным.

Боже мой, я люблю. Я люблю его. Но смогу ли я его простить?

На тумбочке зазвонил телефон, и я потянулась к нему, обнаружив на экране имя отца. Вздохнув, я нажала кнопку «разговор».

— Привет.

— Привет, Грета.

Он был осторожен со мной с тех пор, как произошла сцена на арене. Мы не были близки, и поэтому я никогда не позволяла ему видеть меня такой расстроенной. Но за последнюю неделю он звонил и проверял меня, как и полагается отцу. Это почти как будто он начал присматриваться ко мне и видеть настоящего, живого человека, а не товар.

— Как ты?

Я посмотрела на дверь, через которую только что вышел Эрик, в горле стоял неровный комок.

— Я… не очень, вообще-то. Я в смятении.

— Хочешь поговорить об этом?

Я думала об этом, но отношения между мной и Эриком имели такой дикий физический элемент, что я уверена, этот разговор быстро станет некомфортным.

— Может быть, как-нибудь в другой раз. Как ты? Готовишься к первой предсезонной игре?

— Завтра вечером! — я услышала, как он потирал руки. — Нападение выглядит отлично, благодаря… — он прочистил горло, запнувшись. — Извини.

— Ты можешь назвать его имя. Все в порядке.

Мой отец на мгновение замолчал.

— Я беспокоюсь, что в последнее время Эрик действительно играет слишком жестко. У него нет чувства самосохранения во время тренировок. Такое впечатление, что он надеется получить травму. Он… одержим. Сам не свой. Вспыльчивый.

— Надеюсь, ты звонишь не для того, чтобы попросить меня помочь с этим.

— Нет. Я просто звоню узнать, не нужны ли тебе билеты на завтрашнюю игру. Первый ряд, напротив нашей скамейки. Я могу оставить их в кассе.

Инстинктивно я начала отказываться. Как больно будет сидеть напротив Эрика в течение двух-трех часов? Смотреть, как он играет, и скучать по нему вблизи? Но я чувствовала, что мой отец пытается восстановить отношения между нами, и я не хотела отказывать ему.

— Конечно, это было бы здорово.

Мы попрощались, уже собирались повесить трубку, как вдруг мне в голову пришла мысль. Я не знала почему. Я даже не думала об этом раньше, но…

— Папа. Просто интересно. Каким фальшивым именем Эрик подписал контракт?

Прошло пару секунд.

Когда он ответил, в его голосе звучала недовольная улыбка.

— Он подписал его «Мистер Грета Велдинг».

Я закончила звонок в оцепенении, пульс бился у основания горла.

Ноги двигались сами по себе и понесли меня к окну, где я увидела Эрика, который снова занял свой пост возле моего дома. Его волосы растрепались от моих пальцев, губы распухли от энергичных поцелуев, руки скрещены. Абсолютно великолепен. Но не только внешне.

В гневе я забыла, как он пришел мне на помощь в клубе.

Как он нес ответственность за потерю своего друга.

Как он позволил мне сдерживать его, чтобы я была главной в свой первый раз.

Я была так сосредоточена на его уловке, что забыла о том, как яростно он боролся за меня. И это… это то, чего я не видела на протяжении всей своей жизни. И не испытывала. Ни с моей семьей. Ни с кем.

Он не такой, как все остальные.

Мое сердце билось так сильно, и я больше не могла отрицать.

Я знала, что должна была сделать.

Эрик

Я просто хотел быть без сознания.

Сколько бы я ни рисковал, но никак не мог поймать тот благословенный удар локтем в лицо, который окончательно вырубил бы меня. Я не хотел просыпаться, потому что боль была слишком острая. Мое сердцебиение начало замедляться, в голове полно песка. Назвать это худшими восемью днями в моей жизни — это еще не все, теперь от меня ждали победы в баскетбольном матче. Доказать ценность вложенных в меня средств, когда все, чего я хотел, — это быть за ее окном. Ждать ее за пределами класса. Когда я был рядом с ней, то хотя бы знал, что она не была мечтой.

Арена была забита до отказа, болельщики желали увидеть нового разыгрывающего в действии. Здесь было очень шумно и светло. Мой череп — тюрьма для непрекращающегося жужжащего звука, который за последние восемь дней стал только громче. Боль била по всему моему телу. Голова, грудь, живот. Мне передали мяч во время разминки, и он ощущался в моих руках как инородный предмет. Как бы я хотел прикоснуться к ее коже. Как бы я хотел войти в нее.

Как я остановил себя?

Как мне удалось выйти их этого тугого совершенства?