– А тебе предстоит бой с самим собой.

– Мне???! Зачем?!

Но ответом меня уже не удостоили. И несмотря на то, что я опять попал в мистический сон, вероятно, он не являлся просто оккультной блажью. Конечно, этот сон и все действия в нём имели значение. Важно было лишь понять: какое?

Битва началась!

Но сначала передо мной словно в ускоренном просмотре пронеслись кадры подготовки к ней, где каждый из богов копил силы. И обеспечивались они прежде всего количеством жертвоприношений. Впрочем, нечто подобное использует любая религия, просто в несколько изменённом виде.

То же христианство провозгласило кагор кровью христовой. А просфору, почти не скрываясь, так и называют жертвоприношением: «пусть он приносит в приношение своё квасный хлеб, при мирной жертве благодарной». Ислам и иудеи умасливали Богов убийством животных. Ну, а тайные секты пошли дальше, принося в жертву Богам человеческие жизни.

Вот и боги больше мерялись не собственной сущностью, а накопленным объёмом тех сил, что получили от паствы и жертв. Кому, сколько и за что их принесли. Я же стоял перед чёрной ареной, на которую вышли оба бога, встав друг напротив друга, и смотрел.

Первым ударил Молох. Волна чёрного огня устремилась к Змееголовому и с гулом ударила… в ловко подставленный Ящером щит. Отражённая энергия отрикошетила и понеслась вдруг прямо в мою сторону! Разумеется, такого я никак не ожидал, хотя и попытался увернуться от этой лавины огня. Но тщетно! Тёмная волна странного то ли пламени, то ли какой-то энергии буквально на мгновение выбила из меня дух. Но когда я более или менее пришёл в себя, то обескураженно уставился на… самого себя.

«И треснул мир напополам, дымит разлом…»

Вдруг раздвоился я и стал себе врагом?!

Стою, оцепенев, смотрю, как тень с мечом

Вот-вот накинется, бросаясь напролом!

Что за хня?! Напротив меня стоял точно такой же «Я», одетый в плотную боевую одежду и с оружием в руках. Я сам (ну, тот, в ком сейчас пребывало моё основное сознание) был вооружён старым, изрядно изъеденным ржавчиной калашом. Мой же двойник держал в руках винтовку. И хоть была она явно древняя (то ли ещё царская, то ли довоенная советская), но находилась в гораздо лучшем состоянии, чем мой автомат.

Помимо огнестрельного оружия у каждого из «нас» на поясе висел клинок в ножнах. Скосив взгляд на свой, я так и не понял, что именно получил: не то саблю, не то вообще какой-то тесак.

В это время Молох нанёс второй удар и, получив на него ответный от Ящера, сразу же вдарил третий раз. Бой закипел. Боги обменивались друг с другом ударами, всё больше слабея. И вскоре стало ясно: никто из них не победит. А мои «Я» по-прежнему стояли друг перед другом.

Вдруг внезапная боль прошила голову, и моё сознание тоже словно разделилось. Да уж: такого ещё со мной не бывало! В то же время я чувствовал присутствие в обоих телах незначительной частички того самого духа, который первоначально принадлежал сомалийцу, чьё тело я когда-то занял.

– Дерись! – внезапно заорал Ящер, будто предупреждая меня.

В этот момент Молох, собрав остатки сил, направил струю своего огня прямо в нашу сторону. Сгусток чёрной мути вонзился в оба эфирных тела, выбивая из обоих «меня» всё лишнее. Я упал, и из моих рук выпали и калашников, и винтовка, мягко приземлившись на песочное поле арены.

Очнулся я буквально через мгновение. И, с трудом поднявшись на ноги, обнаружил одного «себя» уже стоящим в углу арены. В диаметрально противоположном углу медленно вставал другой «Я». Что интересно: его я чувствовал ровно настолько же хорошо, как и себя самого. И это было довольно странное чувство: когда тебя двое, и вроде как оба – это ты и есть.

Попытавшись самоопределиться, я вдруг с удивлением обнаружил, что меня разделило ещё надвое. И теперь ещё парочка «меня» заняли оставшиеся углы площадки для боя.

– Дерись! – послышался рёв уже Молоха, и эти двое вновь появившихся-разделившихся бросились на нас первоначальных.

На автомате я схватился за пояс, нащупывая рукоять сабли. Рывок, и в моей руке мрачно засветилась белым огнём узорчатая сталь сабли на манер драгунской шашки. Пальцы крепко сжали эфес, защищённый чашей с причудливой гардой в виде клюва орла.

На меня с искажённой злобой африканской мордой нёсся я сам. Мой двойник держал в руках какой-то древне-африканский меч весьма причудливой формы. Добежав до меня, противник замахнулся и, яростно крича что-то нечленораздельное, уже нацелился со всей дури рубануть по мне. Но, резко взмахнув саблей, я нарушил его планы, обрушив свой клинок на его меч. Чудовищной силы удар отозвался содроганием в эфемерной руке.

Африканский клинок взвыл, переломился и вдруг рассыпался невесомой пылью. Прокрутив саблю, я резко ударил пособственному двойнику (который, как я считал, нисколько не был на меня похож!) и рассёк его надвое. Медленно заваливаясь назад, тело упало на чёрный песок арены, окропляя всё вокруг столь же чёрной и, как ни странно, сразу испаряющейся кровью.