Двадцать восьмого февраля многие не пошли в школу и на работу. Многих уже убили: зарезали, сожгли, изнасиловали, выкинули с балконов. Шумные головы врывались в конторы ЖЭУ, угрожая топорами и ножами, требовали списки жильцов и выискивали фамилии, заканчивающиеся на «-ян». А у Киры, к сожалению, была именно такая фамилия. Она ей досталась от папы, а папе — от его папы. И никто из них в этом не виноват. Папы, к счастью, уже не было в городе, год назад он уехал в Волгоград на заработки. А дедушка, который много лет шил автомобильные чехлы и обивал мебель на улице Дружбы в маленьком приморском городе на Апшеронском полуострове, уже три года как лежал на старом армянском кладбище, и ему ничего не было страшно.

Некоторые из местных жителей прятали соседей и друзей в своих домах и подвалах, и кому-то из тех, с особенными фамилиями, посчастливилось спастись. Киру же уложили в багажник старой «шестерки», накрыли теплым одеялом и вывезли в аэропорт города Баку, откуда она вылетела ночным рейсом в Волгоград. А на следующий день в двадцатиградусный мороз уже шла в школу района, который назывался Краснооктябрьским. Теплой одежды у Киры не было, ведь в том городе у моря никогда не бывало морозов и почти всегда светило солнце. 3

Сережа кидался из угла в угол маленькой квартирешки, как пойманный зверь. Он знал, что кумары подступают незаметно, подкрадываются из-за угла, и поджидал их уже во сне, оттого и крутился в кровати ужом, пытаясь увернуться и не попасть в их когтистые лапы. Под утро начинало ломить суставы и прошибал пот. Начинались озноб и насморк, потом скручивало кишки и наваливалась тошнота. Настоящая ломка, или «абстяга», наступала через сутки. Ее Серега и боялся. Хотя, если вдуматься, Серега в этой жизни не боялся ничего и никого. Просто он попал в капкан, но стопудово из него выберется, даже если для этого ему придется отгрызть себе руку.

Он с трудом натянул брюки и свитер. Кожа становилась чувствительной, а руки и ноги сводило судорогой. В этот момент все мысли отступали, таяли в тумане. Кира, планы на будущее, данные сотни раз себе и другим обещания, долги — все смывало огромной волной. В голове выстукивала только одна мысль, одна идея, переходящая в дикое желание, похожее на неуемное чувство голода, которое нужно утолить во что бы то ни стало.

Он вышел из квартиры. К соседям не было смысла обращаться, и так всем должен. Гордость он давно растерял, растратил, профукал, оставались только гольная надежда и вера в несбыточное. Вера в то, что как-то удастся прожить и этот день. Ведь сказано же, не заботьтесь о дне завтрашнем, ибо завтрашний будет сам заботиться о себе: довольно для каждого дня своей заботы. Пусть тебя везде шпыняют и шарахаются как от шелудивого пса, а ты идешь, потому что не можешь не идти. Как там она ему читала про того конченого алкаша, у которого дочка в проститутки пошла: «А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!» [3]

И он нажал на кнопку звонка соседской двери.

— Здорово!

Главное — не стучать зубами. Он уже давно научился в нужный момент группироваться, как при падении, и сейчас пытался припомнить ту уверенность, с которой жил всегда и которая была частью его личности. Уверенность, от которой такие, как этот Павлик, забивались под стол. Нужно было расправить плечи, смотреть прямо в глаза, поднять подбородок. Есть же память тела. Но Серега не вспомнил ничего. От уверенности не осталось и следа. Тело не слушалось. И Павлик это почувствовал.

— Ну здорово.

— Одолжи пять штук. Завтра верну, край — послезавтра.

— Ты у Жанны брал.

— Я верну.

— Могу телефон клиники дать.

— Да пошел ты!

Серега развернулся и пошел вниз по лестнице.

«Вот чертила, — думал он. — Сам запойный алкоголик, закодированный. Полгода не пьет, и у него уже крылья выросли. Видали? Жену-детдомовку гнобит. Разберемся».

Эти двое не нравились друг другу. В другое время Серега бы его урыл. Но времена изменились, и нужно было засунуть все свои прежние амбиции куда подальше.

По-хорошему, нужно было тыщ восемь. На метадон. Бобер сказал, что это верная тема. Можно мягко соскочить. Типа прихода нет, но не так ломает, как если переламываться насухую. Сдаваться в клинику не хочется. Хотя многие так делают, чисто чтоб дозу согнать. Это называется «почиститься» или «полечиться». Лежал он тут недавно. Не его тема. Он с детства не любил санатории всякие, лагеря. Человек он независимый. Сам по себе. И справится сам. Совсем немного надо. Сейчас и тысяча спасла бы. Ведь не хочется подыхать. Не хочется. Не хочется.

Он нырнул в вязкую утреннюю тьму, и вдруг из кустов одна за другой стали выпрыгивать собаки. Поднялся лай и визг. Юркие, полные сил, они окружали его. Сбивали с ног. Подскакивали во весь свой собачий рост, каждая норовила подпрыгнуть повыше и лизнуть. Серега уворачивался от них, выставляя вперед руки и пригибая голову.

— Вот черти! Я ж кости не взял. Забыл я. Спешу. Да ну вас, чумные! Я скоро. Туда и обратно.

Собаки с лаем бежали за ним, наскакивая друг на друга.

— Опять свору свою притащил! Ружье принесу, отстрелю всех на хрен! — прозвучало откуда-то сверху.