Но Серега с собаками уже скрылись за поворотом.

Они пробежали за ним два переулка. Пришлось притопнуть, прихлопнуть, шугануть, только после этого одна из них, черная Герда, навострила уши, задумалась, повернулась и побежала обратно, остальные же стояли в сомнении, глядя то на удаляющегося Сережу, то на убегающую Герду. Умная девка эта Герда. Сережа выделял ее среди лохматых безбашенных дурней, и все остальные в стае это чувствовали.

В конце концов молодой одноухий Фокс сорвался с места и помчался за Гердой, и вся стая пустилась за ними. Эти двое, Герда и Фокс, уже давно тусили вместе. Остальным же кобелям ничего не оставалось, как не отставать в надежде получить хоть немного внимания со стороны черной красотки. * * *

Любая станция метро — дитя вокзала. Алкоголики, наркоманы, бомжи, проститутки, карманники ходят туда как на работу. У каждого свое дело, своя нужда. Сережа быстрым шагом шел к метро. На Искровском он наткнулся на Димона Саволайнена.

— На точке был? — спросил Серега.

— У меня туда хода нет.

— Найди бегунка.

— Серый, где я тебе его найду? Облава была. Кроля приняли с весом на кармане.

— Че делать будем?

— Тебя там знают. Не обидят.

— Не мое это. Легче забашлять.

— А у тебя сколько?

— Нисколько. Ты Кабана видел? В курсе, что он мне пять штук торчит?

— Умер он.

— Да ладно.

— Прикинь, неделю назад сидели с ним, и он мне такой говорит: «Чуйка у меня, умру скоро». Я ему, типа, жути на себя не гони, кумары это. Вмажься — подотпустит. А он в натуре чистый сидел. Я тогда еще подумал — плохо дело. Короче, накрыло его. * * *

У входа в метро полуслепой Петруша пел, растягивая меха аккордеона.

Я засмотрелся на тебя,

Ты шла по палубе в молчании,

И тихо белый теплоход

От шумной пристани отчалил,

И закружил меня он вдруг,

Меня он закачал,

А за кормою уплывал

Веселый морвокзал.

Петруша закатывал невидящие глаза, являя миру свои белки. Это был его коронный ход. Люди хорошо подавали. * * *

На Большевиков у метро Серега пересекся с Чубарем.

— Ты Босого видел? — спросил Серега.

— Он на Ваське. Там, говорят, товар зачетный. Не говно местное.

— Не доеду. Не сдюжу. Дай штуки три.

— Не могу. Ему все отдал. Пустой.

И в доказательство своей «пустоты» Чубарь пошарил по карманам. * * *

На Коллонтай увидел со спины Рыжего. Тот переходил улицу по зебре, опираясь на костыль. Загорелся зеленый свет, и машины нетерпеливо засигналили. Серега поравнялся с Рыжим, подхватил его под левую руку, и они вдвоем доковыляли кое-как.

— Рыжий, ты че в тапках?

— Мода такая.

— В натуре?

— Не лезет ниче, кроме тапок.

— В смысле?

Рыжий приподнял штанину и показал ногу.

Серега отшатнулся.

— Некроз. Скоро отрежут.

— Убери, бля.

Рыжий послушно опустил штанину.

— Есть пара штук?

— Серый, я похож на человека, у которого есть пара штук? Пятка есть. Хошь напаснуться? * * *

С Коллонтай Сережа дошел до проспекта Солидарности, оттуда на Товарищеский, потом на Большевиков и на тяжелых ватных ногах вернулся на Дыбенко. С каждым днем маршрут его все удлинялся и усложнялся новыми зигзагами и крюками, а сил становилось все меньше. Он уже выучил имена всех пролетарских героев, в честь которых были названы улицы этого района, и даже сроднился с ними, будто они были членами его семьи — дядьками и тетками: Шотман, Коллонтай, Дыбенко, Антонов-Овсеенко, Подвойский… Кто они были, эти черти? Герои или такие же бродяги, как и он сам? Ловцы несбыточного счастья. Фанаты вселенского «прихода».

Сережа поднялся на пятый этаж. Руки не слушались — пришлось несколько раз выдохнуть и приложить усилие, чтобы попасть в замок ключом.

Хотелось грохнуться на пороге и замереть. Не двигаться. Но не двигаться было нельзя. И Сережа, не разувшись, прошел по ковру, открыл шкаф и вытащил коробку. Она была в пакете. Удобнее будет нести. Он присел на диван, вытер пот со лба тыльной стороной рукава, который уже потемнел от влаги. Вязкая тьма за окном превращалась в серую жижу.

Закурил.

А может, в окно? И все. И нет ничего. Ни стыда, ни боли, ни бега с препятствиями. Один только покой.

Но тогда они не встретятся с ней там — наверху. И придется болтаться одному. Как говно в проруби. Навечно. Хорошие дела… Этого он допустить не может. Все что угодно, только не это. Он готов испить эту чашу до дна. А хули. Жизнь прожить — не поле перейти. Не все коту творог, когда и мордой об порог. Че? Думал, бабла до хуя и все можно? Думал, бога за яйца ухватил? Ан нет, дружочек! Походи, побегай! Повертись ужом, сучий потрох! 4