Вечером перед отъездом они рано ушли в свою комнату: Оливер работал над полевыми заметками и геологической картой, где исправлял допущенные Крепсом недочеты, а Сюзан, собираясь в дорогу, достала их саквояжи и вывалила содержимое на кровать. На дне одного из них был ее костюм для верховой езды, купленный в Колорадо, она как запаковала его в Ледвилле, так ни разу и не вынимала. Когда вытряхивала костюм, из складок пошли запахи: дух лошади и древесного дыма, терпкий аромат ели и узколистного тополя, аптечный запах ивы, напоминающий гамамелис. Она поднесла разделенную юбку к носу и так и стояла, охваченная воспоминанием, нахлынувшим, как боль.

Из составного этого запаха возникли ее лучшие поездки верхом – и горная вода, и небо, такое яркое, что больно глазам. И возник Прайси – не избитый, не обезображенный, а тот, небольшого росточка, что качался в качалке, уткнувшись в книгу, и улыбался ей с седла, в котором сидел так неуклюже. Ах, Прайси, о голубая чаша дня! И возник кружок около ее франклиновой печи: Хелен Джексон, Кинг, Жанен, Прагер, Эммонс, и смех, и разговоры, и ощущение империй, вырубаемых из сырой, полусотворенной материи, и все волнующие надежды, рождаемые новым, необжитым краем. И возник Фрэнк Сарджент, высокий и гибкий, поднимающийся, чтобы выполнить какое-то ее еще не высказанное желание, его карие глаза глядят на нее через комнату с блеском и обожанием, как глаза преданного пса.

Она видела его утром в день их отъезда, они с Фрэнком стояли вдвоем в хижине среди коробок и саквояжей, дверь была нараспашку, за ней – дымы Ледвилла и подсвеченный спереди Саватч. Оливер взял Олли с собой в город, что-то понадобилось там в последнюю минуту. В предотъездном хаосе Сюзан и Фрэнк посмотрели друг на друга, и она сделала сморщенное, опечаленное лицо. Она чувствовала, что вот-вот расплачется.

– Вы не вернетесь, – сумрачно сказал Фрэнк. – Я это кожей чувствую.

– Думаю, нет. Надеюсь. Но кто может знать наверняка?

– Вы, вероятно, рады, что уезжаете.

– Отчасти. Не совсем. – Она положила ладонь ему на запястье. – Нам будет вас не хватать, Фрэнк. Вы были дорогим, верным другом.

Фрэнк стоял неподвижно – можно подумать, на его запястье села бабочка и он боится ее спугнуть. Сюзан доподлинно знала, почему он застыл. Его глаза, прикованные к ее лицу, и его напряженная улыбка рождали в ней желание обнять его, покачать, прижать его голову к своей груди.

– Вы знаете, что я к вам чувствую, – сказал он. – Все время, с первой минуты, когда вошел сюда и увидел вас в вашей маленькой дорожной шапочке. В день, когда повесили Джеффа Оутса.

– Знаю, – сказала она. – Но вы не должны.

– Легче сказать, чем исполнить. И вы знаете, что я чувствую к Оливеру.

– Это взаимно. Он вам доверяет как никому.

Его усмешка прозвучала как-то неприятно.

– Зря он не читал Артемуса Уорда. “Доверять доверяй, но перед сдачей снимай колоду”.

– Не понимаю.

Обеспокоенная, она начала отводить руку, но он поймал ее ладонь правой рукой и вновь притиснул к левому запястью.

– Не важно. Забудьте. Я просто… – Улыбаясь, он разглядывал ее; покачал головой, засмеялся. – Вы красивы, знаете вы это? И добры. И талантливы. И умны. Вы чистой породы.

– Фрэнк…

– Вы все лучшее, что я могу вообразить в женщине.

Она попробовала вытащить прижатую руку.

– Вы забываетесь.

– Я нисколько не забываюсь, – возразил Фрэнк. – Я знаю, кто вы, и кто я, и кто Оливер, и как должен вести себя в таких обстоятельствах джентльмен. Я все про это знаю, думал про это достаточно. Но я не могу встать на задние лапки и веселиться.

Что она могла, кроме как улыбаться нетвердой, теплой улыбкой?

– Однажды вы поцеловали меня по ошибке, – сказал он. – Поцелуете меня сейчас на прощание не по ошибке?

Она колебалась всего секунду.

– Думаете… Да. Да, поцелую.

Она встала на цыпочки, чтобы скользнуть по его щеке губами, но еще только приподнималась, вытягивая губы, как уже увидела, что с его глазами что-то происходит, и он крепко ее схватил и принялся целовать, не в щеку, а в губы, горячо и жадно. Миновал долгий слепой промежуток, прежде чем он ее отпустил.

– Это было… нечестно, – сказала она.

– Это самая малость. Я не из дерева сделан.

Он не хотел встречаться с ней глазами. Начал выносить багаж для укладки в коляску.

Все еще прижимая юбку к лицу, Сюзан посмотрела на Оливера – он работал за столом при свете затейливо украшенной масляной лампы, его светлые волосы были взъерошены, шея и руки темные от загара. Она чувствовала, что в долгу перед ним, хотела найти какие-нибудь слова, чтобы заделать трещину. Подойдя сзади, заслонила ему глаза ладонью, а другой рукой поднесла к его носу ткань юбки.

– Понюхай. Чем пахнет?

Он послушно втянул воздух.

– Плесень?

– Какая еще плесень! – Она отдернула юбку. – Ледвиллом пахнет, вот чем. И у меня ностальгия, представляешь? Несмотря на все, я бы хотела туда опять.