Но Нелли Линтон, утонченная викторианская дева, была более взволнована. Чтобы Бетси вела себя тихо, она безоглядно дала ей волю со всем содержимым своей коробки для рукоделия; она без лишних слов освободила Олли от чтения и, позвав его наружу, стала с ним совещаться. Лестным для восьмилетнего образом спросила его, не может ли он съездить к Олпенам и позвать миссис Олпен.

– Но папа взял мулов, а лошадей на этом берегу нет.

– А пешком? Или тебе боязно?

– Не боязно, но по этому берегу долго идти в обход.

– Тогда, может быть, дойдешь до хижины Джона и попросишь его съездить за помощью?

– Но хижина Джона тоже на том берегу, а кричать через реку – он не услышит. Там быстрина.

Нелли ломала себе руки. Если бы его отец подождал всего один час!

Олли хотел знать: мама больна? Ей нужен доктор?

– Да, и какая-нибудь хорошая женщина. От миссис Олпен была бы громадная польза, вот бы только до нее добраться.

Они оба замолчали. Солнце опустилось ниже, и тень дома лежала на голой земле четким треугольником. В любой момент теперь миссис Уорд может подать голос из спальни.

– Мисс Линтон.

– Да, Олли?

– Я могу через мост быстро. Раз – и я там, и съезжу на пони.

– О боже мой, нет!

– Но если она больна. Так самое быстрое.

– После того, как тебя спасли с этого моста? О нет. Ни в коем случае.

– Я туда легко перешел. С пакетом назад плохо вышло.

– Нет. Твоя мама от одной мысли умрет.

И тут он раздался – резкий грудной крик, которого мисс Линтон так боялась. Она увидела, как расширились глаза Олли, как от его лица отхлынула кровь.

– Подожди тут. Мне надо к ней сходить…

Но когда Нелли вернулась, не сумев помочь миссис Уорд ничем, только за руку подержав, пока не прошел спазм, – тут она сама в ужасе негромко вскрикнула. Олли уже был на середине моста, перемещаясь по-крабьи, держась за канат обеими руками. Чем дальше, тем быстрей он двигался, и вот уже спрыгнул на твердый камень. Посмотрел назад, увидел ее, махнул ей рукой и скрылся за выступом утеса. Две секунды – и появился, стремглав бежал к корралю.

Затеняя глаза ладонью, стиснутая меж двумя страхами и надеждой, мисс Линтон увидела, как он вышел из сарая с ведром овса и приманил своего бурого пони с пастбища к ограде корраля. Высыпал овес на землю, а когда лошадка опустила к овсу голову, надел на нее узду, словно обнимая за шею, растягивая ремень обеими руками. Потом влез на жерди ограды, чтобы вздернуть ей голову, вложить в рот удила, завести за уши оголовье. Мисс Линтон между тем услышала, как Сюзан в доме сказала что-то обычным своим тоном, не болезненным, и это значило, что к ней пришла Бетси и девочкой надо заняться. Но она медлила в дверном проеме, глядя, как Олли подтянул к себе лошадку и кое-как вскочил на нее – плюхнулся ей на спину животом. Брыкнул, выпрямился, дернул за поводья, пятками забарабанил по ребрам. По-кавалерийски, как говорила иногда, гордясь и тревожась, его мать, промахнул маленькую площадку и устремился к горлу каньона. По-кавалерийски? Скорее, по-индейски. Его тоненькая фигурка пригибалась к холке лошади, его светловолосая голова была опущена. Нахлестывая лошадку поводьями, он скрылся за утесом.

Мне пришлось напрячь воображение, чтобы от молчаливого отца, которого я знал, перейти к мальчику в каньоне Бойсе. Как и мой дедушка, он был малоразговорчив, и легко допустить ошибку, посчитав немногословие признаком нечувствительности. Возможно, эту ошибку делала и сама бабушка. Я слышал, как она печально, с ноткой сожаления говорила, какой он был храбрый, мужественный мальчик, но никогда не слышал, чтобы она отмечала его чуткость. Думаю, однако, что он был чуток. Но, хотя я вывожу это не откуда-нибудь, а из ее писем, мне кажется, она никогда не понимала, какие в нем есть глубины, как не понимала его трудности с чтением.

Ей бы обратить внимание на его способность глубоко чувствовать; упустив ее из виду, она, вероятно, усилила его молчаливость.

Не столько мужество, сколько чувство отправило его через мост вопреки голосу благонравия – сочувственный ужас перед материнской болью, ощущение своей фатальной ответственности в отсутствие отца. Он ведь не был непослушным мальчиком. Он попросту перемахнул через послушание на волне эмоции, и в нем было что-то от отца с его решительностью в критическую минуту.

Вижу, как он гонит свою лошадку по суровому каньону подобно тому, как его отец всегда гнал верховую лошадь. Он был страшно взвинчен, был как тугой мяч из сыромятной кожи. Последние две-три сотни ярдов перед хижиной Джона тропу покрывал сухой мучнистый ил, и он, торопя лошадку, так ее хлестал, что едва смог остановить перед дверью. Она танцевала и давала кругаля, а он вопил, борясь удилами с ее непослушным ртом. Из хижины никто не выходил. Он позволил лошадке на прямых ногах зайти за угол, откуда виден корраль Джона. Пусто. Недолго думая, поскакал вдоль линии канала, которая огибала подножия холмов, поросших полынью.

Он увидел Джона сидящим в тени тополя на своей волокуше для камней – он давал передышку себе и мулам. Он расчищал предполагаемое русло, ведя необходимые минимальные работы на участке. Не успел Олли, задыхаясь, выпалить три фразы, как Джон уже был на ногах – сдернул с мулицы упряжь и уронил в тополиный пух, устилавший землю, как легкий снежок. Привязал другого мула, накинул мулице на морду узду и взгромоздился ей на спину. Он был большой, тяжеловесный, невозмутимый швед. Говорил, растягивая слова, и вместо “у” у него частенько выходило “ю”.