– Ты мне не говорил. Много?

– Очень много.

– И с тобой делятся, а с другими нет.

– Примерно так. С людьми из асьенды точно нет.

– Получается, на самом деле они не винили тебя, когда из-за твоих измерений приходилось прекращать работу?

– Да нет, не особенно.

– Я рада. Не хочу, чтобы тебя винили.

– Они знают, кого винить. И кто доносит и докладывает, тоже знают. Тут вся гора заражена страхом и ненавистью. У Кендалла один рецепт: кто открывает рот, кто хоть что-нибудь себе позволяет – вон отсюда. Двоих-троих для примера выгонит, и все запуганы. На той неделе уволил двоих мексиканцев со строительных работ: на тридцать шагов отошли повесить свой обед в тени. А позавчера Трегонинга, машиниста подъемника на своей шахте.

– Трегонинга? Этого симпатичного, беззубого? Я думала, он тут неотъемлемая часть.

– Так все думали. Четырнадцать лет проработал. Может быть, сам считал, что он неотъемлемая часть, но у Кендалла никто не застрахован. Если он решил кого-то примерно наказать, он не смотрит, есть тут пригодная замена или нет. Трегонингу ее нет фактически. Он был хороший машинист. Но на днях купил в Сан-Хосе отрезки печной трубы и привез на дилижансе, а Юинг это заметил. Знаешь правило? Покупать только в лавке компании. Кендалл дал ему сорок восемь часов, чтобы убрался с горы. То есть до середины дня сегодня.

– Какая низость!

– Вот именно, черт возьми. Низость полнейшая.

Прозвучал гудок, до того резкий и властный, что показался продолжением самого Кендалла, а не только проявлением мощи компании. Не успел он умолкнуть, как на Шейкрэг-стрит начали открываться двери; пара минут – и по улице уже вовсю шли мужчины с обедами, взятыми из дома. Сквозь открытую дверь она слышала их гортанную речь, похожую на гусиный гогот.

– Ты ничего не можешь сделать? – спросила она.

– Я пошел к нему и стал протестовать, – сказал Оливер. – Он мне ответил, что мое дело – штольня Санта-Исабель, а люди – его забота. Я думаю, он потому так вызверился на бедного Трегонинга, что я к нему хорошо отношусь, и он это знает.

– Оливер, ты должен пожаловаться на него мистеру Прагеру и мистеру Смиту!

– Да? – Оливер взглянул на нее искоса. – Они все одного полета птицы.

– Но они ни за что такого не допустят!

– Кендалл – управляющий, – сказал Оливер. – С точки зрения акционеров, хороший. Рудник приносит хорошие дивиденды. Они не поставят свои доходы под удар только из-за того, что он уволил машиниста-корнуольца.

– Но ты говоришь, он и тебя не прочь уволить, а это может повредить компании. Сколько ты сберег им денег с этим подъемным механизмом!

– Меня он не уволит, – сказал Оливер. – Просто постарается, чтобы я сам ушел. Назавтра после того, как я говорил с ним про Трегонинга, он велел Эрнандесу повесить эту табличку. Это ведь не значит: нельзя курить. Это значит: смотри у меня, молодой человек.

– А ты стоишь перед ней и куришь!

– Ага.

– А если он увидит?

– Хорошо бы увидел.

– Но вдруг он даст тебе нагоняй?

– Он даст его первый и последний раз.

– Оливер, – серьезно спросила она, – какой нам самим резон оставаться?

– Такой, что я все еще учусь, – сказал он. – Я получаю массу полезного опыта, а опыт – капитал инженера. К тому же никакая другая работа меня не ждет. К тому же тебе тут нравится, и ты не все еще нарисовала.

– Мне бы не нравилось, если бы я знала. И теперь уже не нравится.

– О, да ничего нового, – сказал он. – Просто тяжелый момент прямо сейчас.

– Невыносимо думать, что тебе приходится покоряться этому человеку.

– Покоряться? – мягко переспросил он. – Разве я ему покоряюсь?

Пронзительный семичасовой гудок, вырвавшись на волю, переметнулся через ущелье. На его жалобном излете вошел мистер Эрнандес. Выглянув на улицу, Сюзан не увидела ни единого мужчины – женщина-другая, и только. Ни одного отставшего, кто торопился бы к штольне, к надшахтной постройке, к вагончику. Этим утром опоздавших не было. Шпики, предположила она, донесут: предметный урок, преподанный через Трегонинга и двоих мексиканцев, усвоен. Когда она только приехала, здешний порядок показался ей похожим на военный. Теперь понятно стало, чем он обеспечен.

– Buenos dias [69] , – ответила она на негромкое приветствие Эрнандеса. Они условились разговаривать между собой только по-испански, и беседы их в результате сводились в основном к “здравствуйте” и “до свидания”.

Оливер положил ей на спину ладонь.

– Ты лучше иди теперь. Никаких посторонних в этом кабинете, да, Чепе [70] ?

Эрнандес тихонько прищелкнул языком.

– Вы слышали? Он обещал уволить всякого, кто купит у Трегонинга что-нибудь из его обстановки.