Всю сеть я отловить не в состоянии, это понятно. Но я подумал, поймаю, собственно, охотника за старухами, сдам полиции, а уж они его раскрутят. И я вышел на охоту. Переоделся немецкой пенсионеркой: короткий седой паричок, пестрые лосины, туристические ботинки на толстой подошве, очки в дорогой оправе – без диоптрий, правда, но кто заметит, – розовая непродувашка, непременная пара палок для скандинавской ходьбы и фотокамера на шее. Как хохотала Агнесс, когда я расписал свой маскарад!

– Руди, почему мы никогда не использовали твой талант? Где ты понабрался этого? В какой поселковой самодеятельности?

Мы опять сидели у меня в комнатушке, опять я разливал по стаканам виски. «Лафройга», увы, уже не было у Луиша, он держал только одну такую бутылку в баре. Никому, кроме меня, такие изыски не нужны, местные обходятся более дешевым и менее крепким пойлом. Но во второй вечер сгодился и «Баллантайнс».

– Руди, Руди, зачем ты бросил меня…

Агнесс без остановки лопала мандарины, я только успевал их чистить. Она сидела в кресле все в том же белом трикотажном костюме, огромная и грациозная, как косатка во льдах. Я, как и вчера, устроился на полу на подушках прямо перед ней, катал в ладонях стакан, согревая своим теплом малую толику скотча, рассказывал эту в общем-то провальную историю, и мне было хорошо.

– Если бы я раньше знала об этой твоей страсти к переодеваниям… «О, сколько нам открытий чудных!..» Мы могли бы неплохо зарабатывать на сельских ярмарках…

Мы ржали, я вообще падал на спину на своих подушках. Господи, помоги мне не пролить мой виски…

Короче, я потратил почти месяц, пока не вышел на этого, на своего клиента. Выбирал такие, не особо приятные деньки, дождичек или ветер, чтоб пенсионерки не валили валом, а так, по чуть-чуть их было. Ну и однажды срослось.

Левада. Микроавтобус. Высаживается группа, человек шесть-семь, такие все, как положено, восторженно-престарелые. Идут мимо закрытого бара в сторону дорожки, кто-то сворачивает в туалет – что с них возьмешь, старичье, долго ли они протянут без сортира. Последней из туалета выходит тетка в пестрых штанишках и розовой непродувашке, помним, палки и камера на шее. Она отсекает: за углом между сортиром и закрытым баром сидит на скамеечке чел, явно молодой, на морде справа та самая родинка с мелкую монетку, толстовка, рюкзачок. Что ты тут забыл-то, родной? Группа уходит вперед, эта дура отставшая им че-то вслед провопила, палкой своей помахала, но все ушли.

Двадцать минут спустя тетка – одинокая такая, ведь остальные выдвинулись вперед, – оставив свои палки у каменной стенки, воодушевленно фотографирует всякую фигню – ущелье, камни, цветуйки. У нее в руках явно «Никон», закошенный под старый пленочный фотик, тушка в кожаной обтяжке, металлические, стального цвета края, ширик – супер, две тыщи евро за новый, тудой-сюдой – триста точно заплатят за эту зеркалку. Выходим на старушенцию, и… Он схватился за камеру и дернул на себя, старуха неожиданно сильно дернула фотоаппарат в свою сторону и тут же коленом ударила ему в пах. «У, е-мое!» – парниша согнулся, выпустил теткину камеру из рук, и тут же камера полетела наземь, а эта грымза ребром сцепленных в замок ладоней жахнула ему по затылку, и, ожидаемо, лицо его, нос и все прочее пришло в соприкосновение со старухиным коленом – каменным таким коленом, как базальтовый валун. Последнее, что он запомнил – прямо перед лицом на земле лежал фотик, на нем было написано «Ниппон». Не «Никон», а «Ниппон». Это была явная подделка, контрафакт, а он, придурок, повелся… Все. Занавес упал. Веселуха закончилась.

Спустя час с небольшим группа туристов, возвращавшихся с левады, нашла тело, умело связанное металлическим тросиком: вокруг шеи скользящим узлом, запястья за спиной и, как бонус, ноги, согнутые в коленях назад и связанные тем же тросом за щиколотки. Любая попытка выпрямить ноги или двинуть руками, и на горле затягивается этот самый трос. По-моему, неплохая шутка. Я же не заткнул ему рот. Двигаться он не мог, но орать-то ори, сколько хочешь… Че, не прикольно? Не знаю, Агнесс, по крайней мере, веселилась.

– Ну и что, мой рыцарь, ты наказал этого преступника, этого страшного человека, этого похитителя дорогих старушечьих фотоаппаратов, ты, светлый герой, гроза девственниц и защитник драконов?

– Да как тебе сказать… Ну да, эти соколы позвонили в полицию, и те на удивление быстро приехали.

– И что же?

– И ничего… Взяли они тело, а там опять-таки записка: «Эта сука ворует фотокамеры у пенсионерок на левадах». И подпись: «Сестра Ирма». Как-то так, не помню уже точно.

И правда, больше ничего. Заявления не было. Ну ладно, парнишу полицейские забрали, даже пришли к нему домой с обыском. И чего? Нашли у него в доме сумарь, а внутри два десятка – может, чуть меньше – фотоаппаратов. Но паренек сказал, что кто-то, он его не знает, попросил временно хранить это все и денег дал тридцать евро, а что там, он не смотрел, ему просто деньги были нужны. Для полиции, может, и доходчиво, но я так понял, что зря сунулся. Я утырка поймал, рыло ему начистил, а он сейчас где-то в кутузке сидит и молчит. Все. Тупик. Ничего эти толеранты из него вытрясти не могут, и максимум, что ему грозит – полгода за то, что он краденое барахло у себя дома держал.

Как она хохотала… Вот никому бы я не позволил ржать над собой. Но Агнесс – это Агнесс, моя Агнесс… Ей можно. Я, когда рассказывал, сам просто упивался анекдотичностью ситуации. Я ловлю преступника! Обхохот! Зачем? Нет, ну правда. Ну поймаю, и что делать? Аутодафе? Торжественная передача в руки правосудия?

Пока Агнесс не стала вслух смеяться надо мной, я, чесслово, не задумывался, что будет дальше, настигнет ли кара, и если настигнет, то как этого самого преступника. Не мое, совсем не мое. Мне всегда было проще на другой стороне, на стороне убегающих. А тут я перелез через баррикаду, так сказать, и оказался среди тех, которые ловят. И я поймал. И что? И ничего. Правосудие – беззубое, толерантное, волшебное наше правосудие – решило: все, что оно может впаять засранцу – шесть месяцев тюряги за хранение условно краденого барахла, а если этот говнюк будет паинькой, то до трех скостят.