Двое из них грубо схватили меня и повели к негру, стоявшему поодаль. Такой зверской рожи я еще никогда не видел. Он был огромного роста и сложен, как Геркулес.

— Ну, мальчик, кто ты таков? — спросил он. — И как ты попал сюда?

Я рассказал в коротких словах.

— Так ты принадлежишь к фрегату, который гнался за ними третьего дня?

— Да, — отвечал я.

— Какой это фрегат?

— «Каллиопа».

— Он славно ходит.

— Да, он лучший ходок во флоте.

— Ну, больше мне ничего от тебя не нужно; теперь ты можешь идти.

— Куда идти? — спросил я.

— Куда идти? Конечно, в воду, — отвечал он с усмешкою.

Сердце замерло во мне, но я имел еще бодрость сказать:

— Очень благодарен; но если тебе все равно, то для меня лучше было бы остаться здесь.

Негры засмеялись моему ответу, и я немного ободрился; я видел, что одна только смелость может спасти меня.

Капитан смотрел на меня несколько минут и, наконец, сказал:

— В воду его!

— Благодарю за внимание, — сказал я, — но вот прекрасная зрительная труба, которую я оставляю тебе в наследство, и я подошел к нему и подал свою трубу.

О, как билось мое сердце, когда я это сделал.

Негр взял трубу и стал в нее смотреть.

— Хорошая труба, — сказал он, отнимая ее от глаз.

То была труба бедного Грина, который отдал мне ее за масонские знаки.

— Хорошо, белый мальчик, я принимаю твой подарок. Теперь прощай.

— Прощай; но исполни последнюю мою просьбу, — сказал я, чувствуя, что мой час пришел.

— Какую? — спросил негр.

— Вели привязать к ногам ядро, чтобы я прямо пошел ко дну.

— Так ты не просишь меня пощадить твою жизнь? — спросил негр.

— Вот первый белый, который об этом не просит! — сказал один из негров.

— Правда, — заметил другой.

— Да, первый, — прибавил третий.

О, как хотел я знать, что сказать в эту минуту! Замечания негров заставили меня думать, что лучше не просить пощады; а мне так дорога была жизнь. Наступила ужасная минута; мне казалось, что я прожил год в продолжение нескольких минут.

— Что ж ты не отвечаешь, мальчик? — спросил капитан негров.

— Зачем я стану просить пощады, когда уверен, что мне откажут? Если вы пощадите мне жизнь, я буду очень благодарен; уверяю вас, что я не имею особенного желания умереть.

— Я дал клятву никогда не щадить белого человека. В первый раз мне жаль, что не могу ее нарушить.

— Если это есть единственное препятствие, то я мальчик, а не человек, — отвечал я. — Держите меня, пока я вырасту.

— Славно сказано, — заметил один из негров.

— Оставь его для прислуги, — сказал другой, — пусть у нас невольником будет белый мальчик.

Капитан несколько минут не отвечал ни слова; наконец, он сказал:

— Ты спас себе жизнь; благодари себя, а не меня. Пресса, сведи его вниз, дай ему куртку и брось это проклятое платье за борт, чтобы я не переменил своего намерения.

Негр, к которому обращены были эти слова, свел меня вниз. Я сел на сундук, голова моя закружилась, и я лишился чувств. Удар был слишком чувствителен для ребенка моих лет. Негры принесли воды и привели меня в чувство.

С меня сняли мундир и надели пеструю куртку и белые панталоны. Я сказал, что хочу отдохнуть, и меня оставили спать на сундуке.

Я притворился спящим, но не мог заснуть; прислушиваясь к разговорам негров, я удостоверился, что снискал расположение не только матросов, но и капитана.

Я видел, что спас себе жизнь, по крайней мере на несколько времени; но мог ли я считать себя в безопасности среди таких людей?

Часа через два я совсем отдохнул и вышел наверх. Я подошел прямо к капитану негров и стал возле него.

— Зачем ты пришел ко мне? — сказал он.

— Ты отдал мне жизнь, и я считаю здесь тебя моим лучшим другом. Могу ли я чем-нибудь быть полезным?

— Да, ты можешь прислуживать в каюте, если только твоя белая кровь не возмутится при мысли, что ты будешь прислуживать черному человеку.

— Нимало. Неужели унизительно быть благодарным?

Читатель может заметить, как рассудительны были мои ответы для пятнадцатилетнего мальчика. Но мое опасное положение научило меня всему.

— Ступай в каюту; ты можешь играть там до моего прихода.

Я повиновался. Каюта была отделана американским дубом с позолотою; буфет, полный серебра, занимал половину ее. Серебряные лампы висели посредине; множество сабель, пистолетов и другого оружия развешано было по стенам; небольшой шкаф с испанскими книгами стоял в стороне; по бокам висели портреты белых женщин; посредине каюты большой стол; возле маленький столик с картами, шесть ящиков сигар и две богатейшие софы дополняли украшение каюты.