Бывший сиделец у вод нездешних, призрак, отражение, нежить, а также, по всему судя — исчадие и потерчa[74], сидел на полу. Тряс головой и похрустывал суставами, зевал. Затем поднялся на ноги. Рваньё его высохло. Нестриженые волосы стояли почти дыбом. Ближняя к нему свеча погасла.

— Раньше так дьяволов рисовали, — высказалась Гоза Чокар, псевдомотылёк. — Хорошо помню, как в Одрине, раз…

— Один раз мне снились… будто журавли? — с сомнением произнёс мой двойник. — Какие-то большие птицы. Они вроде плакали там, куда нельзя, в высокости, там.

— Вы видите сны? — постарался не удивиться я. — У вас же нет памяти… У таких…

— Чаще всего твои, — ответил подросток и почесал ногой об ногу.

«Это надо обдумать, — подумал я. — Всесторонне. Вторжение в сны? Воруют, наверное».

Я пошарил по карманам. В одном обнаружилась свёрнутая в куколку записка в фольге.

«И на завтра не надейся», — было написано там.

«Завтра пятый лунный день, — подумал я в ответ. — Можно сажать плющ. Примется и без надежды, он неприхотлив… Где тут ударение? И терпеливый. Воду сам добывает, отовсюду… Добывает воду… Впитывает. О!»

— Я избавлюсь от тебя всё равно, — сварливо начал я вслух. — Можешь хоть кирпичи грызть… Absit omen!

Погасли ещё две свечи. Призрак моргнул.

— Я хорошо помню, что мимы в Бычьем дворце, когда гости заси… — певуче начала Гоза.

— Ты там пела? — злобно спросил я. От заклятия пришелец покачнулся, всего-то.

— И не только… — подхватила Гоза, серебристо и заливисто. — Я…

— Это дело, — буркнул я. — Давай сюда серёжки и скройся с глаз. — Я изъял украшение у Мотылька и отдал владелице — совершенно потрясенной Шароян.

— Уже и не ждала… — залепетала обычно невозмутимая Карина. — Ой. спасибо. Меня бы просто уби…

— Нет, — ответил ей я. — Нет, не убили. Умрёшь очень старой, сама по себе. Просто. Утром… В шестидесятые годы.

Шароян открыла рот, сложила невероятную гримасу, собралась заплакать, но закашлялась.

Я посмотрел вверх (кстати, помогает меньше кашлять и не плакать — что-то там с диафрагмой). Вверху, плавая вслед качающейся люстре, словно длиннохвостая рыбка-ангел, обретались завитки давнего дыма. От предыдущих чар и догоревших свечек.

«Как же там? — нервно подумал я. — Что-то вредное… А!»

— Протяг-отяг-тяга-яг![75] — выпалил я.

Тень тучки заметно сгустилась в небольшое плотоядное облачко, скоро и споро впитавшее всё лишнее: дым, прах и с ними — нежить. Будто занавес на сотом представлении, разошёлся по обе стороны тюль, и из ниоткуда возник сильный сквозняк — «очень вредный», мамин ужас.

— Дивадина Дивердим! Куда ветер, туда дым! — торжественно сказал я, и сквозняк унёс брюхатую чучелами тучку из дому вон — воду к воде, а беду к беде. Тут и аминь…

Окна закрылись, сминая полоски бумаги. Тюль вернулся наместо.

Под диваном храбро мяукнула Бася.

— Уже и не знаю, чего ты… — усовестил зверя я. — Вылезай, давай, они улетели…

Стекло, будто в ответ, еле слышно скрипнуло, потом задребезжало поначалу тихо, потом посильнее — до хруста, потом… Тюль снова поехал в стороны…. Кто-то, наверное Чернега, тоненько икнул.

Смотреть в ту сторону мне не очень хотелось. Но пришлось всё равно.

На оконном стекле с той стороны наледью проступили отпечатки ладоней.

— Да… — сказала за моей спиной Линник. — Да, ясно… Теперь их уже два, да, конечно… Но ведь шестой этаж, Даник? Они, что — висят там в воздухе? А с улицы их, что? Не видно?

Там, дальше, как и положено, за окном — в осенней тишине, чуть обесцвеченной нервно моргающими фонарями, среди хоровода листиков, светящихся противным серым светом, явились двое, оба как я. Каждый в своей половинке окна. В воздухе. Одетые в трепещущую рвань. Искры от сгоревших листиков сонным роем носились вокруг тех моих голов и тех моих лиц. Зелёные глаза выглядела в таком свете пустыми, а лица немного неправильными…

Тюль нервно взвился пузырём, затем словно прилип к стеклам.

И они, те двое за окном, исчезли. До поры. Вместе с неистовым сквозняком и прахом.

Мы отступили в коридор.

— Одевайтесь и обувайтесь, быстренько-быстренько, — сказал я. — Дико извиняюсь, конечно же… Темновато тут… Такая жуть… Должен был предвидеть… Извиняйте. Зато вазы на месте…

— Я выполнил половину дела, — важно сообщил бледный коротышка «лесной человек», бывший пряничным Ежом. — Собрал. — он протянул мне засаленную немаленькую шляпу, почти доверху полную горошинами.