Давид снимает куртку, разувается и проходит. У его ног тут же оказывается Оскар.

Как ни крути, кошки его любили всегда.

Все без исключения.

— Я хотел задать глупый вопрос, как ты себя чувствуешь, — говорит ему отец. — Но, наверное, он действительно глупый.

— Я тоже хотел задать вопрос, — Давид достаёт из кармана джинсов письмо и держит в поднятой и согнутой в локте руке.

Самуил Соломонович тут же опускает голову. Давид выразительно смотрит на него.

— Почему? — тихо произносит он. Отец наконец поднимает на него глаза, и Давид повторяет: — Почему? Зачем? У тебя не было… не было на это никакого права.

— Согласен. Не было.

— Не знаю, о чём ты сейчас подумал, но я имел в виду, что у тебя не было права скрывать! — кажется, Самуил Соломонович хочет что-то сказать, но Давид жестом останавливает его. — Я почти тридцать шесть лет прожил с мыслью о том, что мать меня ненавидела. Да, ты можешь сколько угодно насмехаться над тем, что забавно слышать подобное от взрослого мужчины, но она была моей матерью!

— Давид…

— Чёрт побери, она была моей матерью!

Самуил Соломонович делает примиряющий жест, поднимая обе руки вверх, будто сдающийся в плен солдат.

— Не кричи, пожалуйста, — говорит он. — Тебе действительно нельзя волноваться. Когда Каролина… Карочка сообщила мне, что ты в больнице и у тебя случился сердечный приступ, я сразу понял, что я виноват во всём.

— Да не в том ты виноват! — Давид нервно качает головой. — Я прожил добрую часть детства, всю юность и немалый кусок зрелости с осознанием того, что моя мать — монстр! — на глаза его наворачиваются слёзы. — Она не монстр. Она — святая. И плевать мне на то, как там официально принято в иудаизме относиться к самоубийцам!

Самуил Соломонович подходит к нему почти вплотную.

— Я ничего никому не сказал, — говорит он. — Я скрыл то, что Рахель совершила самоубийство осознанно, а не во время приступа шизофрении. Она заслужила право покоиться рядом со своими родителями, а не на отдельном участке для самоубийц. По канонам иудаизма скрывать подобное — грех, и тебе это прекрасно известно. Как видишь, я тоже человек, а не какое-то собрание… собрание еврейских догм.

— У тебя не было никакого права защищать меня так, — Давид произносит это тихо, но зло. — Ты не сможешь меня переубедить.

Пора заканчивать этот разговор, думает он.

В конце концов, второй сердечный приступ, как ему сказали в больнице, может закончиться уже инфарктом.

И дело не в нём самом.

На себя Давиду плевать.

Он понял это в тот момент, когда пришёл в себя на станции «Площадь Восстания» и перед ним возникло худое бледное встревоженное лицо женщины-фельдшера.

Которую в первые несколько секунд он принял за Альбину Заболоцкую, мачеху Каролины.

Наверное, на внешнее сходство наложилось ещё и то, что Альбина — тоже фельдшер скорой помощи.

На себя ему плевать — но он скорее позволит отрезать себе руку, ногу или даже член, чем огорчит Каролину.

Он уже и так от души напортачил.

— Ты прав, — отвечает ему отец, и Давид тут же быстро кивает в ответ.

— Детям в школе я обычно в подобных ситуациях говорю «больше так не делай», — горько усмехается он. — Что сказать тебе, я, честно, не знаю, папа.

Давид подходит к двери и быстро, нервно одевается.

Он уже поворачивается было, чтобы уйти, но, повинуясь какому-то внезапному порыву, останавливается в дверях.

— Кара очень к тебе привязалась, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знал: я не против того, чтобы вы общались.

— Как она? — тихо спрашивает Самуил Соломонович. Давид пожимает плечами.

— Позавчера в декрет ушла. Как раз в день, когда меня выписали. Думал, что она будет скучать по работе, — ведь она ей фанатично предана. Но, кажется, она рада, что теперь сможет присматривать за мной после выписки. От этого я чувствую себя инвалидом, — он усмехается, но тут же в сердцах отмахивается. — Позвони ей, она будет рада.

— Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь меня простить, — говорит Самуил Соломонович, не сводя с него взгляда.

Давид оборачивается.

— Мне бы очень хотелось этого, папа, — говорит он. — Но я не могу обещать.

Самуил Соломонович быстро кивает.

— Иди, — говорит он. — Тебе нельзя волноваться, — и, когда Давид уже открывает дверь, тихо добавляет: — Принимай таблетки, пожалуйста. Я тебя знаю. Тебе всегда было плевать на назначения врачей.

— Я живу с врачом, папа, — отвечает Давид. И внезапно для самого себя добавляет: — Не переживай за меня.