Картину испортил всё тот же голодранец – пан Анджей.

– Врёшь! Хочешь сказать, монах, что ты – воин?

– Дорогой племянник! Не гоже так с гостями, – пробовала его осадить Заблоцкая-старшая, гневно встряхивая вдовьим чепцом, но тщетно.

– Честь шляхетская не позволит мне слушать враньё! – распалялся тот.

«Американцы» переглянулись, и Глеб пожал плечами. Уходить от ссоры было ещё рискованнее, нежели ввязываться в драку.

– Против христианина не выходил. Но коль пан, не обученный добрым манерам, настаивает, преподнесу ему урок, – он отложил вилку. – Выйдем же во двор. Надеюсь, панове, вы засвидетельствуете, чтобы всё было честно.

– Да я просто снесу тебе башку, враль!

Вот теперь участники пирушки наблюдали за конфликтом с благосклонностью. Драки между Анджеем и кем-то из своих они не желали, а вот поразвлечься за счёт приезжего – почему бы и нет?

– Тогда я тебе отстрелю голову. Не вставая из-за стола. Бог учил: око за око, зуб за зуб. Прими, Господь, душу новопреставленного раба твоего…

Глеб взвёл оба курка и наставил стволы на забияку. Считая, что монах способен подстрелить волка на бегу, тот побледнел.

– Братья! Во имя Господа! Остановитесь! – вмешался пан Заблоцкий. – Справедливо ли наставлять пистолет на того, у кого пистолета нет?

– А справедливо ли обещать снести голову тому, у кого нет сабли? – сварливо заметил Глеб, не опуская оружие.

Естественно, стрелять он не собирался. Один ствол пуст, не зарядил его после ранения волка. Второй – может пальнёт, может и нет.

Над столом повис гул. Народ оживлённо обсуждал – как уравнять шансы. По напряжённой морде Анджея стекал пот. Забияка оказался изрядным трусом.

– У вас есть иное оружие, брат Глен? – спросил Ковальски.

– Нож. Если дадите хаму кинжал или что-то другое короткое, выйду против него с одним ножом. У этого бедолаги, как я понял, кроме сабли нет вообще ничего своего?

А вот это Глеб сказал зря, сразу восстановив против себя присутствующих. Тем самым оскорбил всё сословие, принадлежность к которому – великая самоценность, независимо от наполнения кошелька. Поэтому, когда вышли во двор, симпатии шляхты принадлежали Анджею – нищему, паскудному, но своему.

– Убивать его нельзя, – шепнул Генрих. – Не знаем, что судьба ему готовит. Вдруг обрюхатит селянку, а из её потомков какой-то особо великий поляк или белорус вырастет.

– Само собой. А вот ему меня грохнуть – только в путь.

Глеб распустил поясок рясы и стянул её через голову, оставшись в шароварах и тёплой рубахе. Показал, что за голенищем правого сапога у него имеется нож с длиной лезвия в две ширины ладони – гораздо короче, чем кинжал, выданный пану.

Тот перекрестился и бросился вперёд. Не пытался решить дело одним тычком, клинок в его руках описывал сверкающую восьмёрку, перекрывая всё пространство впереди дуэлянта. Пара литров вина, влившихся в его утробу, никак не повлияли на подвижность и стремительность – организм был привычен к возлияниям.

Глеб принялся отступать, Анджей наседал, подбадриваемый болельщиками. Генрих молчал, не досаждая подсказками «под руку», понимая, что оба недооценили голоштанного шляхтича. Трусость того превратилась в противоположность: маниакальное желание убить испугавшего.

В какой-то миг Глеб вроде бы оступился и брякнулся на снег, перемешанный с грязью, после чего снежный ком полетел в физиономию Анджея, а движение клинка на миг сбилось с ритма. Этого хватило. Майор бросился на противника прямо с земли и перехватил запястье с кинжалом.

Дальше – дело техники. Пан грохнулся ничком с вывернутой за спину рукой. Глеб отобрал кинжал и наступил сапогом поверженному на затылок. Левой подбросил кинжал в воздух и поймал.

– Панове! Как по вашим обычаям – прирезать засранца или проявить милосердие Божие?

Он насладился замешательством. Ни в какие обычаи не входило, чтобы в Речи Посполитой безродный чужестранец топтал шляхтича – и самого, и его достоинство. Тем более неуместно было бы прирезать его как свинью.

Вперёд шагнула вдова.

– Отпусти племянника. Не ведает он, что творит.

– Отпущу, – легко согласился победитель. – Но с условием: добровольно принять епитимью. Сходить в костёл и двадцать раз прочесть «Отче наш».

И хотя добровольность, когда тебе выламывают руку, а голову втоптали в грязь и грозят смертью, такая себе добровольная, Заблоцкая кивнула. Из-под сапога тоже донеслось нечто соглашающееся.

Глеб пару раз подкинул кинжал в руке, затем, перехватив за лезвие, метнул в дверной косяк.

– Слышал, панове, есть на востоке такой обычай: защищать сталью входную дверь. Тогда никакая нечисть не заберётся внутрь – досаждать хозяевам. Мой подарок вам, дорогие панове.