Моя семья нянчится со мной. Мои сверстники недооценивают меня. Я устала от этого, меня тошнит, когда я думаю о том, чего мне может стоить такое восприятие, если оно сохранится — чего оно уже могло бы мне стоить, если бы тренер Мэл не проигнорировал предупреждения Бриджит и не включил меня в команду вопреки этому.

Я злюсь, что мне приходится столкнуться с этой ерундой именно сегодня. Я понимаю, почему мой брат Рен пригласил Бриджит и Мартину на свою свадьбу. Они местные известные профессиональные спортсмены, которые щедро помогают его благотворительной организации. Но всё же прямо сейчас я действительно жалею, что он это сделал.

— Ладно, — говорит Мартина, и её голос раздаётся ближе к той стороне туалета, где находятся кабинки. — Хватит прихорашиваться. Я хочу добраться до закусок. Они выглядели чертовски аппетитно и скоро закончатся. Это место кишит профессиональными спортсменами, ты же знаешь, сколько еды они могут съесть.

Бриджит фыркает.

— Да, я знаю. Я видела, как ты ешь.

Эхо смеха Мартины раздаётся всё ближе. Они вот-вот увидят меня и поймут, что я их слышала. Отчаянно пытаясь избежать этого, я разворачиваюсь и выбегаю из уборной, натыкаясь прямо на свою сестру.

— Воу! — моя старшая сестра, Фрейя, обхватывает меня за плечи, когда я врезаюсь в неё.

Я наклоняю голову, быстро вытирая лицо, но от Фрейи ничего не ускользает.

— Зигс, что случилось? Тебя кто-то расстроил? — она обнимает меня за плечи и ведёт по коридору. — Эй, поговори со мной. Я не смогу помочь, если ты не поговоришь со мной.

— Мне не нужна твоя помощь! — я вырываюсь, когда мы заворачиваем за угол в коридоре, к счастью, скрываясь от Бриджит и Мартины. — Мне не нужно, чтобы ты волокла меня куда-то, и мне не нужно, чтобы ты заступалась за меня.

Фрейя моргает, её бледные серо-голубые глаза, совсем как у мамы, расширяются от удивления. Она медленно поднимает руки, уступая.

— Ладно. Прости. Я бываю похожей на маму-медведицу, ты же знаешь. Я просто хочу заботиться о тебе. Ты моя младшая сестрёнка.

Я качаю головой, зажмуривая глаза.

— Я самая младшая в семье, но я уже не маленькая, Фрейя. Мне двадцать два года, и я взрослая женщина, — шумно выдохнув, я смотрю в потолок и пытаюсь успокоиться. — Я голосую. Я получила водительские права. У меня есть работа и квартира. Я плачу за квартиру. Я сам о себе забочусь, хорошо?

Фрейя опускает руки, её голос тих и нерешителен.

— Хорошо, Зигги. Прости.

От чувства вины у меня скручивает желудок. Я обидела Фрейю, хотя и не хотела этого. Я хотела быть честной, сказать правду, но в итоге выпалила всё не в такой манере, от которой Фрейя почувствовала бы себя хорошо.

Так часто кажется, что когда я остаюсь самой собой, я ничего не могу сделать правильно.

— Всё в порядке. Я тоже прошу прощения, просто… — рыча от досады, я крепко сжимаю сандалии в руке. Расположение моего нижнего белья между ягодицами вот-вот превратится в последнюю каплю, подтолкнувшую меня на путь злодейства. — Мне просто нужно где-нибудь избавиться от этих чёртовых трусиков!

Стремительно проходя по коридору и оставляя сестру позади, я замечаю стеклянные двери, ведущие на тенистую террасу, крутая крыша которой защищает её от последних багряных лучей сумерек. Высокие тропические растения прикрывают терракотовую плитку и образуют небольшой пышный оазис, предоставляя достаточно уединения для того, что мне нужно сделать.

Я бросаю сандалии и задираю платье, чтобы дотянуться до нижнего белья. Со вздохом глубинного облегчения я цепляюсь пальцами за резинку, а затем стягиваю оскорбительную ткань вниз по бёдрам. Когда она доходит до моих лодыжек, я праздную этот факт, подбрасывая ужасные трусики в воздух над головой. Затем разворачиваюсь, готовясь их поймать.

Но когда я оборачиваюсь, я вижу, что кто-то опередил меня.

Кто-то отдыхает в тени, вытянув длинные ноги.…

И знакомая татуированная рука держит мои трусики.

***

Беру свои слова обратно. Этот прекрасный в остальном день испортят не «трусы из ада», не сплетни Бриджит и Мартины и не моя благонамеренная, но удушающая семья. Его испортит зрелище моего нижнего белья, свисающего с густо татуированного указательного пальца Себастьяна Готье.

Жар поднимается по моему горлу и заливает щёки, пока лучший друг моего брата смотрит на меня из тени. Он медленно садится и наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени.

Затем он слегка крутит мои трусики на пальце.

Почему-то мои щёки становятся ещё горячее. Я сейчас умру от унижения.

— Ничего не потеряла? — спрашивает он.

Это самый долгий взгляд, которым он меня награждал, и самое большое количество слов, что он мне говорил. (Мы несколько раз сталкивались друг с другом, либо дома у моего брата Рена, либо после их игр, и тогда я удостаивалась лишь краткого кивка, за которым следовало холодное приветствие.) В любой другой день я бы, наверное, стояла здесь, лишившись дара речи, ошеломлённая тем, что Себастьян среагировал на моё существование.