— Предупреждала, — его большой палец скользит по тыльной стороне моей ладони. Я вздрагиваю, когда смотрю на него, и от его прикосновений по моей коже пробегает тепло. Поднимается ветерок, прохладный и немного влажный, что, к счастью, даёт мне ещё одну причину для дрожи, помимо настоящей.

Себастьян мягко тянет меня к двери.

— Пойдём-ка. Давай зайдём внутрь и согреем тебя.

— Но там…

— Закрыто, — говорит он, стоя спиной ко мне и увлекая меня за собой. — Ты уже говорила.

Я изо всех сил стараюсь не пялиться на его задницу в тёмных джинсах, но это безнадёжное дело. Задницы хоккеистов — за исключением, конечно, моего брата — поистине прекрасны.

Свободной рукой Себастьян достаёт из кармана телефон и что-то набирает. Не проходит и десяти секунд, как его телефон пиликает. Он наклоняется, чтобы прочитать информацию на экране, затем приседает и вводит код на дверном замке, который светится красным. Замок издаёт звуковой сигнал, затем мигает зелёным. Себастьян встаёт и поворачивает ручку, затем толкает дверь.

— Дамы вперёд.

— Что происходит?

Себастьян кладёт руку мне на спину и подталкивает вперёд.

— Владельцы — большие поклонники «Кингз».

Я с недоумением смотрю, как он закрывает за мной дверь.

— Подожди, они только что дали тебе код от своего книжного магазина?

— Ну, то есть, я возможно предложил им очень приятные бесплатные билеты на нашу первую домашнюю игру в регулярном чемпионате, чтобы мотивировать их, но… да.

Я оглядываюсь по сторонам, когда Себастьян уходит и щёлкает выключателем, затем ещё одним, ярко озаряя магазин по сравнению приглушённым ночным светом, который встретил нас. Он не включает свет полностью, оставляя пространство слегка освещённым, и светильники над каждым проходом приглушены до мягкого свечения.

— Себастьян, это безумие.

Он поворачивается в мою сторону и ставит упаковку chokladbiskvier на кассу.

— Я знаю, ты любишь книги.

Иногда, если я оказываюсь в шалаше весной в нужное время, я ловлю тот день, когда ветер срывает цветы с первого большого старого дерева на пешеходной тропинке, ведущей от дома. Это похоже на волшебство, на мгновение из другого мира — такое прекрасное, что моё сердце не может вместить всё это. Вот что я чувствую прямо сейчас — как будто эти нежные, благоухающие лепестки плывут не вокруг, а внутри меня, наполняя меня чем-то слишком прекрасным, слишком до невозможности чудесным.

— После твоей игры, — говорит Себастьян, проводя рукой по волосам, — я собирался спросить, не хочешь ли ты приехать сюда, но потом…

— Мой брат ворвался, как назойливый, хотя и милый и улыбчивый бронепоезд, и пригласил тебя на семейный ужин. А потом ты сбежал.

Себастьян опускает руку и кивает.

— А потом я сбежал, — он медленно выдыхает и поднимает взгляд, засовывая руки в карманы. — Я не хотел доставлять неудобств своей новой диетой и…

— Себастьян! У нас многолетняя практика готовить для Руни блюда без глютена; мы могли бы легко накормить тебя. И даже если бы пришлось зайти в продуктовый магазин за несколькими продуктами, чтобы ты мог поесть с нами, это не было бы неудобством.

— Это нечто новое для меня, Сигрид. Я не знаю, как попросить об этом, не чувствуя себя полным придурком.

— Но это моя семья, — говорю я ему. — Мы бы никогда не восприняли это в таком свете.

— В том-то и дело. Зигги, то, что у тебя есть — с твоей семьёй — это выше моего понимания. У меня… — он отводит взгляд, качая головой. — Нет никаких бл*дских примеров для такой близости, такой доброты… такой любви.

Моё сердце замирает от этого слова. Любовь.

— Но, — говорит он, пересекая разделяющее нас пространство, касаясь костяшками моих пальцев, переплетая наши пальцы. — Я бы хотел попробовать. Потому что, Зигги, на твоей игре, с твоей семьёй, это было лучшее, что я когда-либо видел, за исключением, может быть, тебя в твоём тюрбане из полотенца с драконами.

Я тычу его в бок, но он перехватывает мою руку прежде, чем я успеваю его пощекотать. Он берёт мою руку в свою и смотрит на наши пальцы, сплетая их вместе.

— Я знаю, что они не идеальны, — говорит Себастьян. — Твоя семья. Я знаю, что в некоторых моментах они не соответствовали тому, что тебе было нужно, но в твоей жизни есть редкая хорошая вещь.

Я киваю.

— У меня потрясающая семья.

— Так и есть, — тихо говорит он, проводя большими пальцами по моим рукам. — А я… так далёк от этого. Я сбежал не только из-за бл*дской целиакии. Я сбежал, потому что всё, о чём я мог думать, пока стоял там после твоей игры, и вы все выжидающе смотрели на меня… — он вздыхает. — Выжидающе. В этом-то и проблема. Опыт показывает, что у меня не очень хорошо складывались отношения с ожиданиями. И если я захочу, мне предстоит ещё много работы, прежде чем я смогу оправдывать ожидания и никого не разочаровывать.

На мои глаза наворачиваются слёзы.

— Себастьян, ты бы нас не разочаровал.

— О, я бы так и сделал. Если бы продолжал заниматься тем, чем занимался. И я занимаюсь этим уже столь долгое время, что это засело глубоко в моей натуре, — он пристально смотрит на меня. — У меня много проблем. Проблемы с отцом. Проблемы с отчимом. Проблемы с мамой. И я говорю это не для того, чтобы снять с себя ответственность; я говорю это, чтобы признать всё. Мой отец ушёл, когда мне было шесть, и никогда не оглядывался назад. Моя мама вышла замуж за бл*дского социопата, который похерил меня прямо у неё под носом, и она либо не замечала этого, либо не хотела замечать, и я думал, что разница имеет значение, но чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что на самом деле это не так. Важно то, что я был злым, обиженным ребёнком, который чувствовал себя хозяином своей жизни только тогда, когда использовал этот гнев и обиду для того, чтобы вызывать гнев и обиду у других людей. Я капризничал и бунтовал, и мне не удавалось никого вывести из себя — не удавалось привлечь внимание моей мамы, не удавалось спровоцировать вспышку гнева моего отчима, пока это не стало чем-то таким, что мама заметила бы и о чём позаботилась бы. Моих учителей подкупали и уговаривали быть помягче со мной. Мои тренеры терпели моё дерьмо, потому что я был слишком хорош в хоккее, чтобы выгнать меня из команды.