Славься служба доставки и бесконтактный способ оплаты!

Из холла до меня донеслись глухие удары по входной двери. Я удрученно цокнула языком, продолжая жмуриться и сжимать пальцами плотную грубую ткань.

– Мириам! – Разрезал мою тишину голос соседки снизу. Я все еще тосковала по отцу. Я не нуждалась в патронаже старой еврейской соседки! – Мириам, открывай немедленно, если не хочешь, чтобы я вызвала спасателей! А я сделаю это! Не испытывай мое терпение!

Наш старинный пятиэтажный дом был сплошь заселен еврейской интеллигенцией еще времен дореволюционной России. Сплошь Кнауфы, Зегели и Кехлеры. Врачи, писатели и ученые.

Такой была и моя семья. По матери я чистокровная еврейка, а вот по отцу я «Липовецки», и хоть он и был выдающимся математиком, но так и не смог вписаться в контингент дома на набережной реки Мойки.

Мое игнорирование Изольды Лазаревны можно было счесть тихим пролонгированным протестом. Мне некого было больше защищать от своенравной общины дома, но простить им холодного отношения к отцу я не могла.

– Мириам!

Соседка продолжила барабанить своей пяткой по моей входной двери.

По возрасту Изольда могла сгодиться в подруги любому Нильскому крокодилу, откуда в ней столько энергии?

Даже у меня ее уже нет в таком количестве.

Я открыла сначала один глаз, потом другой. Серовато - коричневая речная вода заиграла всеми цветами радуги. Слева по прежнему стоял Храповицкий мост. Напротив, через реку, начинал оживать парк Новая Голландия. Новый день принесет новых гуляющих, отдыхающих и наслаждающихся жизнью людей.

Эта ночь ничего не изменила.

– МИ – РИ – Аааа… - Женщина в годах, среднего роста, с темными бровями, карими глазами, и волосами, изрядно располосованными сединой ввалилась в мою обитель, сметая бархатными домашними тапочками мой коврик. Я невозмутимо нагнулась и поправила его.

В руках у Изольды погрюкивала стеклянная посудина с размазанной по ней сомнительной массой.

– Мири, я принесла форшмак! Не раздувай щеки! – скривилась она в ответ на мой надменный вид. Затем она скользнула по мне взглядом.

Я стояла в одних трусах и белой майке. Длинные светлые волосы (подарок от отца) спутались и затенили мое бледное лицо с двумя карими глазами (это уже от мамы) посередине. Под глазами соседка сто процентов разглядела большие синяки, и впалые щеки.

– Ноги хороши… - перехватила она свою посудину поудобнее, и обозначила единственное, что хоть как то ее устроило в моем внешнем виде. – Но так они давно уже нигде не гуляют! Кругом – бегом, Мириам! И выходи ко мне в платье! Надень в тот желтый лютик. Видела как-то на тебе… я тогда вспомнила себя молоденькой, тонкой, звонкой…

Сейчас Изольда «звенела» не хуже храмового колокола, и шнурком от этого колокола были мои оголенные и воспаленные нервы.

Я скрестила руки на груди, прислонилась к шифоньеру и глубоко вдохнула и выдохнула.

– Взяла разбег. – Уверила я соседку, что не сдвинусь с места, и фальшиво улыбнулась.

Но Изольду Лазаревну Зегель просто нереально было смутить, и выбить из равновесия.

– А теперь милочка! Лови ушами моих слов!

Не будь у соседки на лбу написано, из какого она народа, то по говору ее легко можно было бы вычислить.

Мне всучили форшмак, схватили за плечи и дали ускорения, вталкивая в гостиную.

– С самого утра у тебя за стеной. – Соседка вытянула руку в сторону моей кухни. – Кипит жизнь! Снуют рабочие, распаковываются короба! Въезжает новый сосед! И это крайне привлекательный молодой мужчина.

– Изольда Лазаревна. «Молодой мужчина», в вашем понимании, это вообще любой мужчина, который еще дышит.

Соседка уже вовсю копалась в моих вещах, развешенных на металлической штанге.

– Ооо! Он молод! Действительно молод!

– Моложе Якова? – Поддела я пожилую женщину, вспомнив восьмидесятилетнего писателя с второго этажа, к которому ни раз наведывалась Изольда с пирогами с рыбой.

– Бесспорно! Одевайся! – в лицо мне швырнули легкое шифоновое белое платье с желтыми цветочками. – Мириам! Я поклялась твоей покойной матери, что не оставлю тебя! Где гребень?

Женщина пристроила свою посудину на полу, не найдя для нее другого места в моей обители без свободных столов и тумб, и начала шерстить содержимое моих, так и не распакованных, пожитков.

– Я пользуюсь этим… - я вытащила из обычной прозрачной банки пару художественных кистей, и провела ими по спутанным волосам. Эффекта, как такового, не было.

– Ты безнадежна… - Взвизгнула еврейка, и принялась из еврейки по моложе, тобишь из меня, делать «человека».

– Как его зовут? – Куклой болталась я в руках Изольды. – Розельфельд? Фаст? Зильбер? Ты бы ни за что не пустила в святую святых Иванова или Петрова.

– Леманн. У него очень красивая и правильная фамилия, девочка!