На крыльцо вышел командир - смазные сапоги, офицерская, подбитая мехом шинель. Ван Ваныч кинул на него острый взгляд - может, этот сжалится и даст

папироску - и ахнул - барин! И бросился бежать. И от избы к избе полетело: "Барин! Барин приехал!"

– Митинг, что ли?
– спросил Сырцов, завидев возле штаба плотную толпу крестьян.

– Начштаба митингует, - кивнул Лысенков.
– Красиво говорит, сволочь! Заслушаешься!

– Это кто сволочь?

– Это я так, для присказки.

– Вот в следующий раз для присказки я тебе язык, значит, укорочу! Сырцов грозно взмахнул нагайкой, но напугал только коня, который от страха прыгнул и

помчался сломя голову.

Сырцов всегда злился когда чего-нибудь недопонимал - слова, поступка, даже глупого приказа, поэтому разговор с Вышеславцевым привел его в легкое замешательство: "Ну почему не мог, удрать босиком?" Но это были, так сказать, цветочки, ягодки его ждали впереди, в сцене, которая разыгралась у штаба полка и от которой

он просто взбесился.

На крыльце, по-хозяйски расставив ноги, сияя благогодной ослепительной улыбкой, стоял Дольников, а перед ним, обнажи и головы, радостно шумела крестьянская

толпа.

– Михаил Романович, ты уж прости нас, грешных, не уследили, - выводил густым, слезным басом бородатый, почтенного возраста мужик.
– Усадьбу красные спалили,

разожгли костер - кашеварили прямо в залах - и спалили. Да и белые жгли... Ну а что сарай растащили, скотный двор... Не обессудь, скотина, она и есть скотина, за ней уход нужен... Вот и решили: не пропадать же добру... Так что не гневайся, родимый...

Этого Сырцов уже стерпеть не смог, подумал: "Пора выручать товарища!" И соскочил с коня, взлетел на крыльцо, а в голове только одна мысль: просветить неграмотных!

– Товарищи крестьяне!
– вскинул руку со сжатым кулаком.
– Михаил Романович - красный командир, и вы его "голубчик", "барин"... Оскорбляете! Теперь вы

его можете запросто...

– Это как?
– спросил кто-то из толпы.

– Михаил Романович, - стушевался Сырцов.
– Так вот, Михаил Романович воюет за ваше светлое будущее, за вашу свободу...

– Не нужна нам ваша свобода!
– снова крикнули из толпы.
– Это не свобода - удавка!

– Кто сказал?
– взвился Сырцов.

– Я, - вышел вперед бородатый, решив: барин здесь - заступится.

– Кто тебя давил?

– Красные, продотрядовцы! Пришли и все зерно выгребли!

– Это временно, вернем...

– Кто?

– Советская власть!

– А ты сеять умеешь?
– рассмеялся кто-то в задних рядах.

– Мы вам землю вернем, - вывернулся Сырцов.

– Ты нам лучше барина верни, - прогудел тот же голос.
– Хороший был у нас барин!

"И за такую сволочь я воюю, кровь проливаю!"

– В общем, так, - рявкнул Сырцов, наливаясь ядреной злостью.
– Среди вас контра работает, гнида белая, это мне ясно как белый день! Так вот, я отсюда не уйду,

пока гниду эту с корнем не вырву!
– Крутанулся на каблуках, упер бешеный взгляд в Дольникова.
– Понятно?

– Понятно, - усмехнулся Дольников. Нехорошо усмехнулся. Зло.

– А теперь скачи в крайнюю хату, там с тобой еще одна сволочь желает поговорить. Лысенков, сопроводи начштаба!

ГЛАВА VIII

Великого князя Николая Николаевича сгубила глупость. Он не знал элементарного: что можно одному, нельзя другому. Поэтому рассуждал примерно так: "Суворов смог! А я что, рыжый?" И, недолго думая, сочинил приказ: армию генерала Иванова отправить через Карпаты в Венгрию, а генерала Сиверса через Мазурские болота в Восточную Пруссию.

Осень сменилась зимой. Завьюжило. Запуржило. Самое время передохнуть, запастись провиантом, огневыми припасами... А здесь приказ: наступать!

Меж Сувалками и Августовом армия генерала Сиверса попала в "клещи"...

Зимней февральской ночью немецкие гренадеры прорвали фронт, под завывание ветра обошли передовые полки - Семеновский и Преображенский - и с тыла бросились в атаку.

Рукопашная схватка - это неожиданность. Поэтому,

как правило, побеждает нападающий.

Когда началась атака, полковник Вышеславцев спал.

Когда раздались первые выстрелы, выскочил из блиндажа. Но было уже поздно. Немцы ворвались в окопы, и Вышеславцев, не успев выхватить револьвер из кобуры, получил сильный удар прикладом в шею...