Болотов вызвал нас обеих в начале восьмого вечера, когда я была вымотана в край — не помогал уже даже кофе. Сказывалась и бессонная ночь, и тяжелый рабочий день.

Я и Алла сели у него в кабинете в удобные кресла, напротив рабочего стола и терпеливо ждали, пока он объявит свой вердикт. В руках у него было два варианта протоколов и таблицы поручений — один, собственно, мой, второй — с правками Аллы.

Мое сердце, накачанное адреналином и кофе, выбивало ритмы аргентинского танго так сильно, что мне казалось его слышат все, кто был в кабинете.

Наконец Болтов поднял на нас свой тяжелый взгляд.

— Хорошо, — вынес он свой вердикт. — Техническую часть ты подтянешь, мышка, а во всем остальном — лучше, чем можно было ожидать.

Кровь ударила мне в лицо от этого обращения. Одно дело, когда он так обращался наедине, хоть и не приятно, но совершенное иное — при коллеге. Настолько фамильярно, настолько…. лично, что ли. Но Алла даже и бровью не повела, возможно слышала и более странные вещи за время своей работы.

— Алла, завтра поедешь с нашими гавриками в Лукойл. Проследишь, чтоб не наследили там сильно. Мышка, до конца недели ты со мной на совещаниях. Протоколы готовь сразу, и сразу мне на подпись. Лена…. — он ненадолго запнулся, — Лене я сам скажу, что делать.

Алла выглядела до нельзя довольной, а в ее черных глазах горел темный огонь.

Мы поднялись, понимая, что разговор закончен. Но в дверях я все-таки притормозила, отчего Алла глянула на меня вопросительно.

— Александр Юрьевич, — я чуть прищурила глаза, стараясь не обращать внимания на изумленный взгляд Аллы.

Болотов поднял на меня голову, приподняв бровь.

— Хочу вам напомнить, что мы не в зоопарке, а я — человек. И у меня имя есть.

Наступила тишина, настолько густая и плотная, что, казалось, воздух в кабинете перестал двигаться. Алла Викторовна замерла рядом со мной, её глаза расширились от неожиданности, но она быстро взяла себя в руки и сделала вид, что не слышала моих слов. Я, сжав зубы, смотрела прямо на Болотова, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения.

— Да, мышонок, — ответил он, холодно и издевательски улыбнувшись, — есть. Но пока, увы, я его все время забываю.

— Мне бейджик сделать? — выпалила я.

— А если не разгляжу? — он откровенно издевался надо мной.

— Тогда помимо отоларинголога, придется вас записать и к офтальмологу!

— Смотри-ка, Алла, зубки маленькие, но острые. Что делать с мышонком будем?

Алла едва заметно усмехнулась, понимая, что гроза прошла мимо, даже не задев.

— Александр Юрьевич, детей учить надо, а не распалять, — заметила она.

— Через злость, Алла, они почему-то понимают быстрее, — вздохнув, отозвался он, не сводя с меня темных глаз. — Ладно, мышка, право называть тебя так оставляю за собой только в присутствии Аллы. Лучезара…. Красивое имя. Бейджик можешь не делать.

С этими словами он дал понять, что разговор закончен.

Мы вышли из кабинета, и я молча прошла за свой стол, ожидая разноса от старшей коллеги. Савельева с интересом следила за нами, отмечая и мое красное лицо, и удивленный взгляд Аллы. Который, однако, через пару мгновений сменился на довольный, очень довольный.

Алла села на свое место и потянулась, словно грациозная тигрица.

— Зара, — как ни в чем не бывало продолжала она, — я завтра уеду с утра. Оставляю доступ к полной таблице поручений. Выдели те, которые должны быть готовы на этой неделе. Утром обзвонишь всех и проверишь готовность. Новые поручения вноси уже не в демо-версию, а в мою. И следи за ходом исполнения. Все поняла?

— Да, Алла Викторовна, — я приготовила две чашки с кофе, даже не спрашивая ее, и одну поставила перед ней.

Двери из кабинета Болотова распахнулись, он вышел в приемную.

— Лена, — позвал он Савельеву, — ты едешь?

На долю секунды его глаза скользнули по мне и Алле, но он тут же вернулся к Савельевой.

Та молча кивнула, поднимаясь из-за стола, и не глядя ни на кого пошла рядом, забрав верхнюю одежду.

— Вот это, блядь, поворот, — вырвалось у меня, когда стих звук их шагов, а уши перестали полыхать огнем.

— Сидишь, молчишь, делаешь вид, что тебя здесь не было, — сурово и жестко осадила меня Алла. — Откроешь рот — вылетишь с волчьим билетом. Усекла?

Ни разу за этот месяц она со мной не разговаривала в подобном тоне. В принципе, понятно почему. Поговорку про ночную и дневную кукушек я знала с детства.

Я кивнула, не в силах выдавить ни звука. Вся бравада, которую я ещё недавно чувствовала, испарилась, оставив после себя только пустоту и презрение…. А может и брезгливость.

— Хорошо, — чуть смягчившись, добавила она. — Если ты хочешь остаться здесь, тебе нужно понимать, что иногда лучше не знать и не видеть. И уж тем более не комментировать.