Самым действенным во всем этом была именно публичная словесная экзекуция. Джагга проводил ее тихим голосом, но это было так унизительно и по-издевательски, что лучше бы орал или бил. К примеру, одним из его требований было то, что девочки ни под каким видом не должны появляться в школе в капроновых чулках и сережках. «Ты, Галахова, — с расстановкой произносил Джагга, вплотную приблизившись к провинившейся, — напрасно думаешь, что надев сегодня капрон, тут же стала красавицей из сказки, и все мальчики будут на тебя глазеть; никакой красавицы из тебя не получилось, и если кто на тебя в таком виде и позарится, то разве что близорукий придурок какой-нибудь, потому что капрон, Галахова, он форму ноги не улучшает, что бы тебе ни рассказывали твои подружки, с которыми ты по вечерам болтаешься в сквере вместо того, чтобы готовиться к экзаменам; а поскольку капрон, как тебе прекрасно известно, Галахова, привлекает внимание именно к ногам, я тебе советую его вообще никогда не носить, а вместо этого попросить родителей, чтобы они купили тебе новую юбку, намного подлиннее этой; а когда у вас в классе будет родительское собрание, то я специально зайду, чтобы поговорить с твоим отцом насчет того, не рано ли ты, Галахова, начала завлекать мальчиков своей так называемой внешностью, которой на самом деле нет и, скорее всего, никогда не будет; встань смирно, Галахова, и смотри мне в глаза! Пусть он тебе объяснит, как называются девушки, которые начинают вот так одеваться и крутить всякими частями тела перед мальчиками, если ты сама еще этого не знаешь».

Совершенно ясно, что девочка, которую прилюдно назвали кривоногой шлюхой и безнадежной уродиной, вряд ли когда-нибудь рискнет еще раз нарушить директорские правила. И для мальчиков он находил очень действенные слова: длинный и смачный рассказ про омерзительную вонь от испорченных резиновой обувью ног убедительно обосновывал, почему надо ходить в школу в ботинках, а не в кедах, а тема мятых брюк виртуозно переходила в проникновенную лекцию о вреде онанизма.

Любого, даже самого незначительного, нарушения школьной дисциплины было достаточно, чтобы Джагга заявился прямо на урок и, подняв класс из-за парт, смешал виновника или виновницу с грязью. Он был изобретателен и беспощаден.

Мы бессильно ненавидели Джаггу самой страшной и лютой ненавистью.

Так вот, история, о которой я хочу здесь рассказать, произошла под Новый год, на школьном вечере. Мы с Фролычем тогда были в десятом классе.

На торжественную часть пришел Николай Федорович, тот самый журналист, с которым я познакомился в истории с Куздрей. Теперь он уже был не журналистом, а инструктором райкома партии. На вечер он пришел потому, что когда-то окончил нашу школу. Он вообще к нам часто приходил. Ему очень повезло в жизни, потому что Джагга стал у нас директором уже после того, как Николай Федорович получил аттестат зрелости. Но Джагге повезло, пожалуй, больше, потому что когда тебя при девочках называют вонючим онанистом, то такое запоминается надолго, а у инструкторов райкома партии память обычно хорошая.

После концерта самодеятельности Николай Федорович не ушел, а остался в зале разговаривать с Лидией Васильевной, которая много лет назад обучала его русскому языку и литературе. Она была уже старенькой, но всегда оставалась на наших вечерах до самого конца и смотрела, как танцуют. Ей это было интересно.

Мы с Фролычем стояли в углу, когда он толкнул меня локтем и мотнул головой в сторону. Я посмотрел на входную дверь и увидел Джаггу. Он стоял в дверях, а через руку у него было переброшено мое пальто.

Дело в том, что мы с Фролычем сговорились немножко выпить в перерыве между танцами, и он мне дал денег и поручил купить бутылку «Мускатели». Сам он, поскольку был секретарем школьного комитета комсомола, рисковать, что его застукают около винного отдела, понятное дело, не мог, поэтому за бутылкой ходил я. Я ее купил, пронес в школу и оставил во внутреннем кармане пальто. Судя по всему, Джагга, отличавшийся совершенно нечеловеческим чутьем, решил устроить шмон в раздевалке и теперь дожидался, когда нарушитель обнаружит себя.

Это хорошо еще, что бутылка была у меня, а не у Фролыча, потому что его куртка с большим количеством карманов на молнии была всем прекрасно знакома. А мое пальто — мосторговское, серого цвета с воротником из искусственного меха — никак свою принадлежность выдать не могло, поэтому Джагга его и принес в зал.

Понятно было, что произойдет дальше. Он встанет у выхода и будет ждать, пока мимо него не попытается прошмыгнуть несовершеннолетний алкоголик без верхней одежды. Потом будет словесная экзекуция, на следующий день комсомольское собрание, при самом благоприятном исходе вкатят строгача с занесением в личное дело, а уж Джагга проследит, чтобы характеристику дали такую, чтобы даже в ПТУ не взяли, не только что в институт. А самое главное — никто ведь не поверит, что я решил выпить один, а Фролыч тут ни сном ни духом, так что ему придется проявлять бескомпромиссную принципиальность на всех этапах определения моей печальной участи.

— Пошли отсюда, — сказал Фролыч. — Покурим. Мы, похоже, влипли.

Он сказал «мы», но понятно было, что влип один я, потому что Фролыча надо будет со всей силой от этой истории отмазывать — в нем одном вся моя надежда на некатастрофический исход.

Слева от входа в школу росло несколько больших кустов сирени, и даже зимой они обеспечивали вполне надежное укрытие. Мы закурили.

— Что будем делать? — спросил Фролыч. — Есть идея?

Идея была. Надо попросить кого-нибудь из ребят, живущих по соседству со школой, чтобы сгонял домой и принес что угодно из верхней одежды, хоть телогрейку. Тогда Джагга останется с бесхозным пальто на руках. Или еще проще — первый же, кто уйдет с вечера, может переправить свое пальто мне через окно. Потом останется только соврать что-нибудь родителям, но это уже проблема совершенно другого уровня.

Вопрос был только в том, к кому обращаться за помощью, но это, как говорится, был всем вопросам вопрос. Это в нормальной школе при нормальном директоре найти человека, который не сдрейфит, было раз плюнуть. А в нашей, образцово-показательной, даже по совершенно пустяковому поводу уговорить кого-нибудь перейти Джагге дорогу — и думать нечего. Тем более что в случае неудачи такой человек неизбежно становился соучастником со всеми вытекающими тяжелыми последствиями.

Тут Фролыч вдруг вздрогнул, схватился за меня рукой, и у меня перед глазами тут же вспыхнуло белым светом и где-то рядом громко прозвучало «ум-па-ра-рам». И я как будто рывком выскочил из ненадежного сна, который бывает перед самым пробуждением, когда уже вроде что-то видишь и слышишь, но все это как сквозь полупрозрачный занавес из ватного дыма. Я почувствовал, как пахнет зимний воздух, услышал далекие голоса и шорохи, и на небе загорелись невидимые из-за уличных фонарей звезды.