*

Последующие недели слились в знакомое чувство, что ничего не двигается с места. Мой электронный почтовый ящик наконец-то благословило прибытие парочки заказов на переводы, так что время дня я проводил, занимаясь ими, а вечера оставлял на долгие прогулки. Погода балансировала на грани между терпимой и ужасной, и временами мне вообще не хотелось выходить на улицу, но это был единственный способ поправить здоровье моей затёкшей спины и уставших глаз после долгих часов сидения перед экраном. Я послушно выпинывал себя из дома и позволял поезду своих мыслей отправляться в случайно выбранных направлениях, глядя, как его красные огоньки растворяются в вечерней мороси.

Одного направления я всячески избегал, но мысли непременно возвращались туда. Надо было понять, что мне делать дальше. И загадка крылась не в плате за квартиру, которую я так до сих пор и не внёс, и не в том, где взять еды, или на что там мне были нужны деньги. Дело было совершенно точно не в этом.

В один из таких вечеров я следовал обычным маршрутом, который включал в себя несколько моих излюбленных мест для думания, ранжированных по пешей доступности и общей убогости района. Я только успел пройти мимо заброшенного парка, как меня осенило: у меня жалкая жизнь не потому, что я сижу без денег. Жалкая жизнь у меня потому, что я не могу себя полезно приложить к чему-нибудь. И мне не просто хотелось быть полезным – это было мне жизненно необходимо.

Вскоре у меня зазвонил мобильник. Я остановился рядом с детской площадкой, где никто меня не слышит.

– Pronto?1 – сказал я в трубку. Это была моя фирменная реакция, призванная отпугнуть любого, кто звонит с недоброй целью.

– Могу ли я поговорить с мистером Миллманом?

Я не узнал ни номера, ни голоса на том конце, но у меня всегда была надежда, что звонящий предложит работу. После краткой паузы было решено признаться, что это я.

– Слушаю. Чем могу помочь?

– Это Белла Мёрфи из старшей школы Ленсон. Мне дала ваш номер миссис Мартинс, вы занимались с её дочкой Мартой. Она сказала, что вы преподаёте итальянский.

Я признался и в этом тоже.

– Вам было бы интересно преподавать учащимся старших классов?

Когда я повесил трубку, ещё некоторое время до меня доходила суть разговора. Как и всегда, когда мне требовалось поразмыслить о чём-то без отвлечений, я пошёл слоняться вокруг железнодорожного вокзала. Водоворот мыслей у меня в голове бурлил так неистово, что, даже обойдя вокзал несколько раз, я так и не мог решить, стоит ли соглашаться на эту работу. Если меня возьмут, то я потеряю немалую часть своей свободы; только подумать, что мне придётся соблюдать расписание, а может, и вставать рано утром, чтобы приехать в школу Ленсон! Не то чтобы мне так нужна была эта свобода, но я к ней привык. А если я не устроюсь туда, то моя жизнь останется таким же бесцветным болотцем, как в последние десять лет. Я не был уверен, что хочу так. И мне было совершенно не понятно, что дальше делать.

А потом…

Нет, мне нельзя рассказывать об этом.

– Ещё что-нибудь? – спросил Бенни.

– Нет, спасибо, мне хватит. Пора идти.

– Это уже завтра? Твой первый день там?

– Ага.

И правда завтра. Я и не ожидал, что целый месяц пролетит так быстро.

Всего тридцать дней назад я стоял в кабинете в старшей школе Ленсон, разрываясь между стереотипом, что нужно смотреть в глаза своему собеседнику, и первобытным инстинктом, который велел мне ни в коем случае этого не делать. Она не предложила мне присесть; уже сам этот факт не обещал особо приятного разговора, и мой рефлекс «бей или беги» мог вот-вот сработать. Я заметил, что она тоже разговаривает стоя: высокая, представительная, похожая на разрастающуюся тень. На столе перед ней стояла жёлтая сумка, глянцевая, как пластик – от её вида меня аж перекосило. Надеюсь, лицо не слишком выдало меня.

– Я Белла Мёрфи, мы разговаривали с вами по телефону, – сказала она. – Полагаю, моё имя очень легко запомнить. Это же «красавица» на итальянском?

Мне трудно было сказать, к чему это она – просто к тому, что я пришёл преподавать итальянский и это было всё, что ей про меня известно, или это такая шутка, не похожая на шутку. Может, кому-то завуч Мёрфи и правда казалась красавицей – в конце концов, в каждом человеке своя красота, – но её заявление было настолько не к месту, что меня даже передёрнуло. Не помню случая, когда мне вот так, всем сердцем, хотелось не знать, что означают итальянские слова, а то слово, о котором шла речь – и подавно.

– Я отвечаю за школьную программу и буду следить за вашей работой, – наконец дошла до сути Мёрфи.

Я решил пойти безопасной дорожкой и ответил общими словами, как мне приятно встретиться с госпожой Мёрфи лично. Так я чувствовал себя безопаснее перед надвигающейся лавиной вопросов, которые вызывали у меня ужас, хоть я и понимал, что от них не убежать.

– Так, и что мне нужно знать? – спросил я, добровольно вызывая на себя все возможные беды.

– Это мне нужно много что узнать. – В её тёмных глазах сверкнула искорка обвинения. – У вас в письме говорится, что ваш опыт работы в старшем школьном звене несущественен.

Ну всё. Моя карьера сейчас закончится, даже не начавшись.

– Точнее, у вас его вообще нет!

Это было верное наблюдение, и всё же оно сразило меня, как удар кулаком в грудь. Всё правда: я никогда до этого не преподавал в старшей школе, и вообще ни в какой школе не работал, и что с того? Всем надо с чего-то начинать. Я помнил учителей, у которых были и квалификация, и опыт – как оказалось, опыт только в сфере педагогической бездарности, несмотря на все их дипломы и годы практики, которые украшали их резюме.