Бледный Айк молча достал из кармана ключ и распахнул дверь: — Марина Евгеньевна, Сергей отвезёт вас на работу. Айнур, Сергей, до свиданья. — Он стремительно вышел первым и в два прыжка взлетел по лестнице.

Пожилая женщина сухо попрощалась с Соней и вышла на улицу. Супруги топтались в холле, поглядывая на девушку. Наконец, она не выдержала:

— Сергей, Айнур, даже не думайте рассказывать мне, какую ошибку я совершаю, отказываясь выходить замуж за вашего приятеля! Я его не люблю, боюсь и, как только вырвусь отсюда, забуду о его существовании!

Мужчина сурово посмотрел ей в глаза: — надеюсь, что вы ещё пожалеете о своём отказе, Соня! Айк не приятель, он самый сильный, самый лучший, самый справедливый из всех вожаков стаи, что были до него. Я думаю, вы полюбили бы его, когда узнали получше. А боитесь вы его совершенно напрасно, я знаю, он готов за вас жизнь отдать, потому что ждал вас много лет. — Он расстроенно махнул рукой: — пойдём, родная, нас в машине Марина Евгеньевна ждёт.

После отъезда гостей Соня побродила по первому этажу притихшего дома. Белые розы, принесённые на её несостоявшееся торжество, выглядели жалко, и она, постояв перед ними, плеснула в вазу воды. Подумав, решила переодеться, в джинсах стало жарко. Нужно было идти в спальню, но ей не хватало решимости. Втайне она стыдилась своей несдержанности. Кажется, он по — настоящему её любит. Соня вспомнила его побледневшее лицо, глаза, как у побитой собаки, и ей стало окончательно стыдно. Можно было отказаться от замужества, просто сказать “нет”, никто за руку её бы не потащил. Айк поступил глупо, даже удивительно, что он решился на такое, но и она повела себя, как истеричка, закатила скандал незнакомым людям. — Но, ожесточённо подумала она, — эти люди знали, что идут на нарушение закона, особенно чиновница из ЗАГСа! Недаром она промолчала, когда её спросили о наличии заявления! — Ну, что случилось, того не вернёшь, а извиняться Соня точно не собиралась.

Она решительно поднялась в спальню. Айк сидел в кресле, уже одетый в свои домашние брюки, привычно обнажённый по пояс, опершись локтями в колени и крепко, до побелевших пальцев, сцепив руки. Он не поднял головы, когда она вошла. Соня мельком глянула в его опущенное закаменевшее лицо и отвернулась. Схватив халат, хотела сбежать в ванную, но он негромко, сквозь зубы, сказал: — собери свои вещи, я увезу тебя к бабушке.

Машина остановилась на окраине Малой Ветлуги.

— Соня, может быть, я довезу тебя до самого дома Прасковьи Агафоновны? — Она видела, что Айк тянет время, стараясь отдалить тот момент, когда им придётся расстаться. Ей казалось, что они никогда не доберутся до посёлка, так медленно ползла машина. Он не разговаривал с ней, сосредоточенно глядя на дорогу. Соня тоже не стремилась к общению, радуясь, что, наконец-то, заканчивается её плен. Правда, где-то в глубине души затаилась грусть: больше никто не будет смотреть на неё с надеждой влюблёнными, чего-то ждущими тёмными глазами, упрямо сжимая губы и хмурясь, когда она грозила полицией и тюрьмой. И жаркого прерывистого шёпота, и тихого рычания и стона, и горячего сильного тела, прижимающего её к постели, и рук — бесстыдных, чуточку грубоватых на своём теле, и нетерпеливых жадных поцелуев, от которых горит её кожа, и сама она, распластанная на широкой кровати, обнажённая, с широко раздвинутыми ногами, и его язык, проникающий глубоко внутрь и заставляющий её кусать губы, чтобы сдержать стон, — ничего больше не будет, а будет тихая квартирка в спальном районе, одинокий утренний кофе, запах бумажной пыли от шкафов, набитых папками со старыми документами, и обязательное предобеденное чаепитие, и разговоры коллег о болезнях, о детях, о рецептах пиццы и протекающем кране.

— Нет, не надо, я дойду пешком. — Она потянулась к дверце, но он перехватил её руку, глухо сказал, не глядя на неё:

— я не могу отпустить тебя навсегда. Мне легче умереть, чем смириться с мыслью, что я никогда больше тебя не увижу. — Он поднял голову, и Соня со страхом увидела, как стремительно становятся янтарными его глаза, как сужаются, превращаясь в щели, зрачки. Она отшатнулась, испуганно глядя на него. Он усмехнулся: — не нужно меня бояться, Соня. Это просто реакция волка на твой уход. Нет, милая, отпустить тебя навсегда — смерти подобно, — он покачал головой, грустно улыбаясь, — гори всё синим пламенем, но завтра, в это же время, я буду ждать тебя здесь, где мы расстаёмся. Подожди! — он остановил её, возмущённо взметнувшуюся, гневно смотрящую на него. Мягко продолжил: — подожди, Соня. Мы сразу же поедем к твоим родителям. Я готов понести любое наказание за то, что сделал с тобой. Любое, какое они посчитают нужным мне назначить. Но я буду просить их об одном: не отталкивать меня, не запрещать видеться с тобой, позволить ухаживать, как принято ухаживать мужчине за любимой девушкой. — Он опять поднял на неё тяжёлый взгляд: — а теперь иди.

Соня торопливо выскочила наружу, но была остановлена тихим: — ты даже не хочешь поцеловать меня на прощание? — Она сделала вид, что не слышала, захлопнула дверцу и почти побежала по улице, чувствуя на спине его взгляд. Редкие прохожие окидывали её любопытными взглядами, а потом сзади заурчал мощный двигатель, постепенно затихая вдали.

Калитку открыла большая женщина, высокая, широкоплечая, мускулистая, с простецким лицом и носом-картошкой. Соня догадалась, что это и есть сиделка из Междуреченска. Она нахмурилась, резко спросила: — вы волк? Вернее — волчица?

Та улыбнулась растерянной улыбкой, отчего её лицо стало по-детски беззащитным: — н-н-нет, я человек, Жанна, а вы — Соня, да?

Девушка облегчённо кивнула: — да, я Соня, — ей не нравилась мысль, что рядом с беспомощной бабушкой, возможно, день и ночь находился зверь. Она не очень-то доверяла Айку.

Прасковья Агафоновна приподнялась на подушках, всплеснув руками, радостно потянулась к девушке: — Сонюшка! Дитятко! Да что же это! — она заплакала, обнимая внучку.

— Бабуль, ну не плачь, ну что ты, я же нашлась…

— Сонюшка, истосковалась я, места себе не нахожу, — она перевела взгляд на сиделку, стоящую в дверях комнаты и умилённо взирающую на них: — Жанна, ты бы сходила за хлебом-то, наверно уже свежий привезли.

— Я сейчас, Прасковья Агафоновна, — женщина вышла в кухню, и Соня увидела, как она одевает старенькое коричневое пальтишко.

— Деньги-то возьми на комоде, не забудь, — крикнула хозяйка.

— Соня взяла Прасковью Агафоновну за руку, вздохнула: — вот, видишь, как получилось. А теперь вообще не знаю, как всё будет.