— Ты, барыня, как знать не знала, а радовалась, что платье как апмератское да что от двора отошла! Как есть потому что дура, — припечатала меня Лукея. Раз барыня не огрызается, душу можно и отвести.

Я переводила ее слова, надеясь, что все поняла верно: муж Веры за огромные деньги пошил для жены, по-видимому, тогда уже статс-дамы, платье такое же, как шили для самой императрицы. Не обошлось без промышленного шпионажа и подкупа, насколько я себе представляла портновское дело этого времени и болезненное отношение светских львиц к тряпкам и цацкам. Такой плевок не мог обрадовать императора, и тогда и Вера, и ее муж легко отделались — всего-то отлучением от двора, и то, судя по предложению Леонида, временным. Да, оскорбление велико, но он полагал, что я могу покаяться, и успешно. Вера о замысле мужа то ли знала, то ли нет, но тому, что ей запретили появляться при дворе, обрадовалась.

Не умна. За личиком в очереди стояла, пока Всевидящая была щедра на мозги. Возле трона всегда серпентарий, тянула ли Вера там выживать — вряд ли, но портить отношения с правящей семьей надо быть клиническим идиотом.

С одним я разобралась, и — да, в мое время все можно было перевести в неудачную шутку. Здесь императрица могла быть злопамятной, не обязательно по своему убеждению. Если об этот случай долго чесали языки, мне припомнят.

— То мелочь такая, платье, двор, — проговорила я, опуская глазки долу. На мне были аккуратные сапожки, сейчас намокшие, но не промокшие насквозь. Пусть неудобные, но дорогие. Обувь вся шилась на заказ, удастся ли продать хоть что-то? — Не о дворе мне думать надо.

— Какой двор, матушка? — взвыла Лукея так, что я испугалась — детей разбудит, но нет. То ли они привыкли спать под ее стон, то ли дом сейчас, после смерти барина, был необычно тих, и малышей могла потревожить скорее мертвая тишина, чем крики. — Сиди тише воды, ниже травы и ко двору даже не суйся! Князь Вышеградский за Гришкину выходку с тобой еще ой сквитается!

Князь Вышеградский? Я замерла. Кредитор и мой таинственный отправитель. Отравитель… может статься, в перспективе, так стоит ли мне встречаться с ним один на один?

Я не знала, что меня страшит больше: что проснутся дети или что Лукея замолчит. Не то чтобы она была надежнейшим из информаторов, скорее пересказывала мне последние сплетни через пятые руки, ее задача была сидеть с детьми, пока Вера рыдала у постели мужа, но что-то подсказывало, что ушлая старуха знает намного больше, чем даже прежняя Вера.

Что-то — это недоверчивая гримаса, проступающее понимание, скривившиеся губы. Лукея умела держать за зубами язык, но мимика выдавала.

— Матушка, да ты так и мнишь, что князь с Гришкой все друзья? А за что князь Гришку на вертел насадил, что, не знаешь?

На вертел? На саблю, на шпагу? Мне помогала растерянность, которую я не считала нужным скрывать, и на красивом кукольном личике Веры она, бесспорно, смотрелась беспроигрышно. Я расширила глазки, замотала головой, Лукея удовлетворенно прищурилась.

— Князь Гришку почитай всю дорогу вытаскивал. Купцу Епифанову заплатил, чтобы тот за лавку, напрочь разбитую, в околоток не побег. А ту бабу… а, — Лукея скривилась, словно ей лимон сунули, — не то, не то… Ты в столе-то у него поищи, поищи, — посоветовала она, — посмотри, грамоте обучена, не все стишки Гришкины читать!

Я кивнула. Губы у меня дрожали натурально, без малейшей наигранности, а стоило вспомнить приговор Петра Аркадьевича, слезы наворачивались на глаза, и это было совсем не моей реакцией, но! Во мне просыпается Вера, и это неплохо, но хорошо бы не только слезами и прыгающими губками, мне бы еще хоть немного памяти этой рыбки золотой, если память у нее и впрямь не рыбья.

Муж разгромил купеческую лавку, князь вмешался на правах друга; что произошло с какой-то бабой — неведомо, и вот этот случай до Веры точно не дошел, раз Лукея так быстро свернула тему. Мне как любящей вдове надо бы за эту бабу ухватиться, но несмотря на то, что я рисковала выбиться из характера окончательно, князь занимал меня больше, чем обесчещенная баба.

Лукею устроило, что я пропустила ее оплошность мимо ушей, и она опять завела шарманку про бумаги, я же, предположив, что за оставшееся время успею вскрыть любой запертый ящик, даже если ключ не найду, доверчиво ухватила ее за руку.

— За что Гришу князь убил? — негромко воскликнула я и едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Актерского таланта у меня на погорелый театр, и если я так буду лицедействовать при публике более искушенной…

— Убил! — крикнула Лукея и снова осеклась. Я зашикала на нее, но дети не проснулись. Возможно, причиной их крепкого сна были нормальные, энергичные детские игры, положенные для их возраста, а не имитация чинного чаепития.

Я приложила палец к губам, Лукея понятливо закивала.

— Убил сразу. Ты, барыня, посуди, какое же то убивство? Все по-барски, как у них там задумано, — зашептала она. — Вона, сколько бар тут терлось, все Гришке говорили — повинись перед князем да повинись. Я тебе скажу: господа ножкой шаркают, раскланиваются, а когда моей матушке суседка патлы за курей повыдергала, батька вышел с батогом, и делов! Полдеревни перебилось, барин опосля батьку до смерти засек, а меня зато вон, барчонка ненькать взяли. А то ходят, шаркают…