— А скажи мне, любезный, — крикнула я извозчику в спину, — сколько часов ты в день работаешь?

— А как нужен, вашмилсть, — ничуть не удивившись, отозвался парень. Мало чем отличается от таксистов, разве что не вешает мне лапшу, что на самом деле он оперный тенор, а извоз это так, для души. — Когда с зари до зари, а когда и с рассвета до заката…

— А выходной у тебя есть? — вот сейчас парень не выдержал, быстро на меня оглянулся, но отвлекаться от дороги надолго не стал. — День, когда ты не работаешь?

— А как не работать, вашмилсть? Вот когда совсем хворый, так не работаю. А когда здоровый, чего не работать?

Значит, сутки через сутки, как лошадь. И вряд ли извозчик будет дрыхнуть в свой выходной, отправится на другую работу, а стало быть, я могу платить очень средние деньги в таком случае. Пока средние.

— А зарабатываешь ты сколько?

— Смешная барыня! — хохотнул парень, и даже лошадь зафыркала, дивясь моей пытливости. — Да как седок пойдет. А все за себя работать лучше, чем за хозяина. То сам за день десятку золотом получишь, а то пятерку серебром, а хозяин двадцать золотом платил за месяц, да фураж мой.

Три серебряка за фураж и постой, как я успела уже понять, это полтора золотых. В день наемный извозчик получает чуть больше серебряка и работает ежедневно, я могу спокойно назначить десятку золотом в месяц и быть уверенной, что на первое время работникам этого хватит. Лучше чаще поднимать заработную плату, чем сразу платить выше рынка, золотые горы сулят, только когда позарез нужен управленец с именем и отменным бэкграундом и на меньшее он все равно не согласен. Три экипажа на линии в день дадут в среднем пятнадцать золотом и в месяц — четыреста пятьдесят золотом, из этих денег вычесть шестьдесят золотом на оплату труда, на содержание шести лошадей — двести семьдесят золотых, однако, предварительной прибыли всего сто двадцать золотом, но это не «всего», это «целых» сто двадцать золотом. И, конечно, от этих денег у меня первые месяцы не будет оставаться ничего, где-то я ошибусь, где-то я просчитаюсь, а где-то мне повезет, так всегда и бывает.

Мой «ванька», несмотря на услужливость и галантные для простолюдина манеры, напоследок научил меня кое-чему, сам того не желая.

— Пятнадцать золотом, вашмилсть, пожалуйте, — важно проговорил он, снимая картуз, и я поджала губы. До того как такси стало возможно вызвать парой кликов за известную заранее цену, я и не таких борзых обламывала, особенно на вокзалах и в аэропортах.

— И восьми хватит, — брюзгливо хмыкнула я и нарочно медленно отсчитала деньги. То, что заломленную извозчиком цену стоит делить на два, я помнила из классической литературы. Извозчик недовольным не остался — классики реальность приукрашивать не стремились, тем и прославились.

— Благодарствую, вашмилсть, — кивнул он, надел картуз и, вскочив на козлы, понесся куда-то, разбрызгивая снежную кашу, а я взглянула на светящиеся окна своей квартиры.

Нужно поговорить с дворником и его сыновьями. Если купец выполнит обещание, а я не сомневалась, что выполнит, то уже завтра к вечеру я получу эти жетоны. Наверняка Фома или его сыновья знают, где их получить. Послезавтра можно начать работать.

Уже подходя к квартире, я слышала детские крики, и потому остановилась и прижала ухо к двери. Дети кричат, это нормально, это прекрасно, дети должны резвиться и играть, но что это за крик — радостный или отчаянный? К чему мне еще быть готовой за порогом моего дома в моей новой семье?

Глава шестнадцатая

С момента, когда я дернула болтающийся возле двери шнурок, и до момента, когда эта самая дверь начала наконец открываться, миновала вечность. Детские крики затихли, дверь отворилась, и с легким поклоном меня впустил в квартиру Ефим.

— Ефим?.. — едва смогла выдавить я. Я же не ожидала его увидеть!

— Как велели, все исполнил, барыня, — он опять поклонился и покосился сперва на узел, который я прижимала к груди, как торговка или воровка, затем — на поднос для визитных карточек. Я тоже посмотрела туда.

Дела в это время уже научились вести так, чтобы облегчить жизнь судье. Я, всучив узел Ефиму, при неверном свете пары свечей перебирала расписки, корявые и безграмотные — как я поняла, что они безграмотны? Загадка! — но разборчивые и однозначные: долги перед торговцами полностью погашены. На подносе лежали и деньги, но я давала все под расчет, не могло остаться еще десять… одиннадцать золотых и порядка десятка серебряников, и еще я не видела расписки от пастыря. Церковь расписок не дает?

— А пастырь, Ефим? — холодно напомнила я, чуть не теряя рассудок от ужаса. Только не это, но если я сама избегаю слуг Всевидящей, имею ли право попрекать этим других? — Пастырю уплатил?

— Уплатил, барыня.

— Расписки не вижу! — от страха я не удержалась и взвизгнула, приоткрылась дверь моей комнаты и тут же закрылась. Ефимка вздрогнул как от удара.

— Так кулон, барыня? — он осторожно, явно меня сторонясь, подошел к подносу и, зажав узел под мышкой, выудил то, что я приняла за золотую монету. — На камень прикажете свезти или сами свезете?

Я забрала у него круглую золотую пластину и повертела ее в руках. Ничего, ни чеканного изображения, ни надписей, гладкий медальон диаметром сантиметра три, и я не знала, что с ним делать, впрочем, Ефим же сказал?