— Каких князей знаешь, говори быстро! — скомандовала я, надеясь, что Лукея настолько в курсе барских дел, что назовет хоть кого-то.

— А Вышеградский, — выпалила она. — А еще Сукин-Неодетый. Только он помер уже почитай как года два, тебе же живых надобно, матушка? — Я кивнула, Лукея подобралась, вероятно, решив, что у меня на князей матримониальные планы. — Князь Границкий, так он того и гляди тоже помрет. Тебе, матушка, князья для чего? Денег-то тебе никто из них не даст, Границкий сам голодранец, прости Всевидящая, и пьяница горький, а вдова Сукина, та все на хахалей, на ахфицеров, давно спустила…

Лукея набрала в грудь воздуха, желая развить тему веселой вдовы Сукиной-Неодетой, но меня чужие забавы занимали мало, поэтому я плюнула на любые последствия и спросила в лоб:

— Князь, чтобы фамилия на «в» начиналась. Кто такой?

Хорошо, что никто меня не слышит, и хотя ни единая живая душа не назовет меня попаданкой, вопросы множились бы один за другим, отчего Вера Андреевна растеряла память и не пора ли ее сдать на опыты в местный дурдом. Петр Аркадьевич наверняка бы озаботился, если услышал, но в доме я, слуги и дети, а Лукея не в том положении, чтобы трепать языком. Я на это очень рассчитывала.

— Вершков, может, матушка? — как-то нехотя, даже с опаской, отозвалась она. — Так какой он князь… Барин покойный о нем скверно сказывал, не ходила бы ты к нему.

Я сохраняла серьезный вид, но праздновала победу. Может, и не Вершков, но замечание, что мой супруг с этим Вершковым не ладил, наводило на мысли.

— Я, матушка, всего-то знать не могу, мое дело холопье, — понизив голос, добавила Лукея, — но сватался он к княжне, а брат ее и не дал согласие. А партия Вершков богатая, вот и думай сама, чего князю не угодил.

— Какая княжна? — недоуменно спросила я прежде, чем успела себя остановить, уже хватит, меня не касаются чужие незаключенные браки. — Какой князь?

— Так Вышеградская княжна, — пожала плечами Лукея. — Я камин-то чистила и слыхала, как барин покойный с князем говорили. А плохо слыхала, так больше бы рассказала, уж не обессудь…

Выходит, Вышеградский вдовец и больше в брак не вступал, а наглая блондиночка его сестра, и понятно, отчего хамоватая милашка сбежала, сверкая пятками — не предназначено для незамужних ушей то, что я ей наплела, впрочем, так ли невинна княжня Вышеградская, или я ни черта не знаю людей.

Лукея потопталась и ушла, а я посидела в одиночестве, обдумывая услышанное. Я узнала фамилию человека, который прислал мне записку — за истинность этого знания я поручиться не могла, но останавливало меня от поспешных действий другое.

Бизнес не сразу, но поможет мне выпутаться из долгов. Я успешно избежала обвинений в краже, хотя считать, что избежала бесповоротно, преждевременно. У меня есть немного денег и крыша над головой, и нет смысла соваться во дворец, особенно если вспомнить, что князь Вышеградский не был так оптимистично настроен, как Леонид, и предупредил, что мои извинения не примут. Я была склонна доверять его оценке уже потому, что в отличие от моего деверя он вхож к императору.

На нет и суда нет, и зная приблизительно, с какой стороны может последовать удар, я не буду выходить на контакт с князем Вершковым. Если ему необходимо, пусть прыгает передо мной козликом сам.

Перед тем как уложить детей спать, я выгнала прислугу из комнаты и занялась с малышами. Не то чтобы это была ревность, но я не хотела, чтобы нам помешали — чужими присутствием, привычками, голосом. Гриша играл с подарками, которые с невесткой прислала Марфа, и я убедилась, что присказку про тяжелое детство и деревянные игрушки придумали безмозглые снобы. Если сравнивать бестолковые фарфоровые сервизики, кукол, которые годятся лишь на роли злых королев, чтобы руками не трогали, и чудесные крестьянские деревянные потешки, то только в пользу последних. Гриша замирал над качающейся расписной неваляшкой, увлеченно дергал за ниточку, чтобы петушки застучали клювиками по столу, и восхищенно тряс погремушкой.

Старших детей я начала учить читать. Может быть, в это время и печатали детские книги, но мне они были не по карману, я обошлась бумагой и пером. Чернильницу поставила повыше, чтобы вся комната не оказалась перемазана, и вывела несколько букв на разных листах. Не обладая никакими специальными знаниями, я сообразила, что дети запомнят буквы, с которых начинаются их имена, поэтому написала «С», «Л», «М» и «Г» и, меняя листы, показывала малышам буквы. Дети приходили в восторг, когда узнавали первую букву своего имени, визжали и со счастливым смехом тыкали в нужный лист, а я наслаждалась тем, что была матерью.

Кое о чем я успела забыть и смогла убедиться, что дети дошкольного возраста куда смекалистее, чем взрослые привыкли считать. Недооценивать малышей и пренебрегать их любопытством — прямая дорога к тому, что платой за небрежность окажется детское доверие.

— А мы будем судить злую королеву?

Пришлось исполнить обещанное и выступить в роли судьи, и ничего сложнее я в своей жизни, похоже, не делала — учила детей, как относиться к людям.

Не имеет значения мотив преступления — важен факт, и я посмеялась над собственной кражей. Никто не имеет права посягать на чужую свободу — но я же хозяйка двух крепостных. Никто не имеет права убивать, похищать, подчинять своей воле — но я сделаю первое, второе и третье, если будет необходимо, если кто-то задумает злое против меня и моих малышей. Я учила детей быть двуличными, хитрыми, скрытными защитниками своих интересов, но лучше так, чем декларировать безгрешность и альтруизм, требовать беспрекословного подчинения в угоду кому-то третьему, а самой проявлять все те качества, которым детям все равно предстоит научиться, и злиться, что дети топчутся на заявленных добродетелях.