Принципы Трифона Кузьмича успокаивали. Впрочем, паршивое отношение к работникам пошло, когда в бизнес полезли дворяне, начать хотя бы с того, что издавна торговый и мастеровой люд объединялся в гильдии, работал бок о бок, оберегал свои секреты, и только аристократия притянула в коммерцию принцип курятника: сесть повыше, клюнуть ближнего и нагадить на тех, кому не повезло сидеть ниже.

Остановки, удобные для ожидания и посадки, не всегда совпадали с местами, где останавливаться экипажам было разрешено, я опасалась повторения инцидента с нападением, и — была не была! — неделикатно заявила Аксентьеву, что хорошо бы официальное разрешение пролоббировать на самом высоком уровне. Я ожидала возражений, что не императорское это дело, но Аксентьев принял мое предложение как само собой разумеющееся и обещал при ближайшей встрече его императорскому величеству о сем начинании рассказать и попросить его повлиять на городское начальство.

Я уехала сытая, с роскошным букетом, который мне из собственной оранжереи вручила супруга Трифона Кузьмича, и с клятвенным обещанием явиться на «небольшие домашние посиделки в тесном женском кружку». Я догадывалась, что размах и теснота этого круга относительны, но согласие дала и была рада, что смогу немного развеяться. Я же затворница до сих пор, и к черту траур.

Не успела я войти в квартиру, как мне кинулась в ноги Анфиса, и я выронила букет, осев на пол тряпичной куклой от ее крика:

— Барыня! Барыня! Век буду Всевидящую молить!

Я прижала тыльную сторону ладони к губам, ловя голоса из детской, и время остановилось.

— Понесла, барыня! Понесла я! — Анфиса подняла голову, и слезы радости хлынули водопадом. — Смилостивилась Всевидящая!

Я перенервничала из-за ее криков и сидела, тупо хлопая глазами. Анфиса рыдала, я чувствовала, что тоже близка к тому. Короткий и хлесткий как пощечина стресс требовал выхода.

— Как ты узнала? — спросила я, и вышло хрипло, на выдохе, я ведь все-таки Вера, которая не смогла зачать, а не Вера, у которой четверо детей. — Ты уверена?

Анфиса часто-часто закивала, а я сморгнула с ресниц соленые капли, и только бы не гормоны это были, только бы не они. Справиться с эмоциями сложно, а главное, ни к чему, и я подалась вперед и обняла Анфису крепко и искренне.

Кому как не мне знать, как это трудно и беспросветно, как безнадежно становится все, когда ты лезешь в шкафчик за опостылевшей упаковкой средств, которые демонстрировать посторонним не принято. Когда понимаешь, что все было зря и новая жизнь, такая важная, такая желанная, не появилась ниоткуда. Когда хочется бросить все, все забыть и закрыть все двери, и никогда не видеть ни мир, ни день, ни ночь, ни людей.

— Я так за тебя рада! — прошептала я сипло, рассматривая рассыпанные цветы. — Ты молодец. Ты будешь очень хорошей матерью.

— Мальчик, матушка Вера Андреевна! — Анфиса счастливо всхлипнула мне в плечо. — Вот Афоне радости будет, когда скажу!

— Как ты узнала? — повторила я громче, потому что не верила древним способам, но здесь другой мир и другие правила, здесь магия, возможно, это она.

— Ячмень пророс, — Анфиса выпрямилась, шмыгнула носом, принялась утирать слезы рукавом, из комнаты, где были дети, донесся негромкий ворчливый голос Марфы. — Матушка каждый месяц семена поливала, все пусто было, пусто… А проросла бы пшеница, так… Барыня?..

— Жди тут, я сейчас, — приказала я, подскакивая, как есть в кацавейке бросаясь в уборную и с полдороги заворачивая на кухню. — Лукея, банку дай! О госпо… Всевидящая! Чашку, стакан, что-нибудь… лохань еще подай, дура стоеросовая!

Я выхватила у Лукеи огромную чашку, пока она и впрямь не решила, что мне сгодится лохань для белья, и убежала, а Лукея осталась стоять, озадаченная, с предложенной мне на выбор глубокой тарелкой. Я была к ней несправедлива, я не сказала, зачем мне посуда, и непонятно ее назвала. Ну, столовая чашка, но ведь это не страшно, считали же наши предки, что бурдалю это соусник, так? Никто же не умер?..

Я вышла из уборной, держа на вытянутой руке чашку с сомнительным содержимым, и, сохраняя серьезное донельзя выражение лица, вручила ее вышедшей из комнаты Марфе.

— Вот, — я отвела взгляд, все это, от цветов до содержимого чашки, было до смешного нелепо, но если раненный насмерть бросается на льва, то женщина в моей ситуации на что способна? — Узнай… будет ли у меня кто. Вдова я недавно.

Я забрала у Анфисы Гришу, но краем глаза увидела остолбеневшую Марфу и примерно представила, что у нее на уме: куда тебе, барыня, еще-то, и так четверых поднимаешь. Да, все так, будем надеяться, что четверых мне и хватит.

Я не волновалась, что Анфиса уйдет, зная, что работали женщины в это время, пока схватки не накроют, но попросила ее подыскать хорошую помощницу. Анфиса задергалась, уверяла, что справится сама, я пресекла ее возражения, объяснив, что ее не отлучаю ни в коем случае и дозволю младенца нянчить вместе с моими детьми, но напрягаться ей нельзя, а Гриша тяжелый и, к сожалению, до вредности ручной.

Характер у него был совершенно кошачий — ходить и говорить он пробовал, но просился на руки, едва выпадала возможность, а добиваться своего предпочитал визгом или мяуканьем. Ошибка моя и следствие беспечности Веры: как только я сменила кукушку-мать, Гриша сообразил, что надо брать все, пока дают. Когда я уходила, он пытался ходить, но тут уже подключалась беспокойная Анфиса, и никак не выходило оторвать Гришу от матери или няньки. Беременность Анфисы решила многое, и с этого дня я начала приучать сына ходить.