Как и велел ему колдун Арп, снял Иркё кожаные свои одежды: куртку, и ноговицы, и обмотки, и проложенные соломой мокасины. Положил рядом с одеждой копьё, лук, медный кинжал. Совсем нагим и беззащитным остался перед страшной старухой.

— Маар-ми, Золотая бабушка, мать мира и всех богов, пожалей и прими меня! — начал он моление. — Видишь ты мою нужду, дай мне послабление в ней! Обрати тело моё, чтобы смог я остаться с ненаглядной своей Нейде!

В колыхающихся лохмотьях леденящего тумана чудилось, что оживает каменная старуха. Чудовищное лицо, покрытое засохшими бурыми пятнами крови, которой мазали её паломники, обретало подвижность, а тело шевелилось и подрагивало.

Но куда-то исчез страх Иркё, погрузился он в невнятную полудрёму, не ощущая, как утекает время — словно плыл по тёмной тяжёлой воде, навсегда запертый в одном и том же мгновении. И уже не на священной поляне среди страшных валунов стоял он, а где-то в мире ином… может быть, верхнем, где боги и почтенные предки… или же в нижнем, где вредоносные духи. И восседала перед ним Золотая старуха, огромная и живая — куда живее его самого, глядя на него сурово и недоверчиво. А он всё молил её о чуде:

— Снизойди, Маар-ми, до малого меня, дай утешение в моей беде!..

Долго-долго стоял он в жутком месте, утопая в тумане, не ощущая промозглой его сырости и собственной усталости. И вот, когда туман сделался совсем уж густым, выступил из него величественный олень-четырёхлеток, да такой, какого в этих краях не видывали — белоснежный, с роскошной короной ветвистых рогов. Всхрапнул, ударил копытом и мигом исчез в лесу.

Тут же, словно по волшебству, рассеялся туман, заблестела под неярким осенним солнцем заводь, заплясали на замшелых валунах блики. Но не было среди скал никого — бесследно исчез Иркё, охотник из клана Оленя, лишь одежда его и оружие лежали под шестом, унизанным медвежьим черепами.

***

— Нейде, Нейде, чудесный олень появился у нас, — говорил жене своей Луми.

После исчезновения младшего брата, про которого весь клан решил, что нагим ушёл он в лесную глубь, приняв там сухую беду, и которого Оми-матушка объявила умершим, взял Луми в жёны Нейде. Та не противилась, исполняла всё, что положено послушной жене, но не говорила мужу ни слова с тех пор, хоть и прошло с той поры уже больше года. И теперь не сказала — однако вскинулась и заблестели прекрасные её светлые глаза.

— Зверь невиданный: четырёхлеток, белый, что твой снег, — продолжал рассказывать Луми, обрадованный и удивлённый, что печальная жена наконец-то проявила к чему-то интерес. — Я сам его не видал, но многим уже он встретился. Завтра поутру пойду его добывать. Подстрелю — великим охотником назовут меня люди!

Молчала Нейде, но по-прежнему горели глаза её. А когда муж удалился в чом отдыхать и вскоре захрапел на шкурах, с места сорвалась и побежала по снегу в наособицу стоящее жилище колдуна Арпа, которое избегали все, если не было нужды в помощи духов.

— Арп, он, наконец, вернулся! — закричала она, ворвавшись туда…

***

— Коли пойдешь завтра поутру выше по реке, в лесу за святым местом встретишь ты белого оленя-четырёхлетка, — вот что услышал от жены проснувшийся Луми.

Удивлённо поглядел он на Нейде — странная та была, с лицом таким, словно наяву грезит. И говорила глухо, тускло и словно бесчувственно. Но то были первые слова, что услыхал он от неё с самой женитьбы.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, пристально глядя в лицо женщины.

— Арп-колдун сказал так, — коротко ответила она.

Ничего не понял Луми, но имени колдуна стало для него достаточно.

Затемно собрался он, как для охоты, и отправился к святому месту. Только вошёл в стылый зимний лес, ёкнуло его сердце — вот, стоит перед ним белоснежный олень-четырёхлеток, стоит неподвижно, ни мускул не дрогнет на теле его, ни роскошные рога не качнутся. Словно поджидает в покое убийцу своего.

А вот Луми ждать не стал — выхватил лук, набросил тетиву, наложил стрелу и точно послал её в зверя. Глубоко впился в шею тому зазубренный костяной наконечник. Со смертной тоской закричал олень — словно человек раненый, дёрнулся было в прыжке, да подкосились ноги, и рухнул он, пятная роскошную шкуру свою и свежий снежок алой кровью.

Перед самой смертью поднял олень голову и глянул на убийцу своего взглядом совсем человечьим — так, что кровь застыла у Луми в жилах. И словно бы был знаком охотнику взгляд тот… Но быстро оправился Луми, вытащил острый нож и подступил к поверженному.

***

Славил клан Оленя великого охотника Луми, добывшего невиданного зверя. Смех и песни оглашали стойбище. Радовались все люди, вкусившие уже свежей тёплой крови от завидной добычи и ожидавшие теперь своей доли парного оленьего мяса.