Выпотрошенный и освежёванный олень висел на дереве — подальше от голодных собак. Ничего в этой ободранной и обескровленной туше не напоминало величественного лесного красавца.

Никто не обращал внимания на странное выражение, с которым смотрела на тушу жена Луми Нейде. Во взгляде её были и страх, и боль, но и — надежда. Однако все были заняты лишь оленем. Луми и Нейде отрезали от туши полоски мяса и раздавали всем желающим — как заведено среди людей рода. Оленью плоть натирали солью и сухими травами, жарили над костром и тут же жадно поедали, запивая забродившим соком лесных ягод. Съевши мясо, разбивали обглоданные кости и высасывали оттуда самое вкусное — костный мозг. В конце концов съели всё мясо, и печень, и сердце, и всё остальное. Но и собакам досталось немало требухи и прочих объедков.

Все набили свои животы до упора — так, что больше ничего туда уже влезть не могло. И никто — даже радующийся славе и вкусной пище, опьянённый успехом и ягодным соком Луми — не замечал, что Нейде не съела от мужниной добычи ни кусочка. Тем более никто не услышал, что твердит она тихо данные ей наставления: «Ты мясо белого четырёхлетка не ешь, а шкуру поскорей прибери и сохнуть повесь». Да если бы и услыхали, никто бы слов тех не понял — помимо колдуна Арпа, но тот так и не вылез на праздник из мрачного своего чома на краю стойбища.

Три дня висела белая шкура перед чомом, сохла, а как высохла, занесла её Нейде внутрь. Вновь повторяла она наставления Арпа, сделанные ей втайне: «Как ляжешь с мужем спать, в шкуру-то ты завернись. Но только смотри, ложись к мужу спиной, чтобы не мог он тебя обнимать-ласкать. На одну половину шкуры сама ляжешь, другою накроешься. Голову положи на оленьи уши, в которых душа его живёт, ухо своё в ухо оленье положи, а пяты-то свои на хвост его положи. К Маар-ми обратись с молитвой и засыпай. Тогда всё и станется».

Так и сделала Нейде, да только зря старалась от мужа отгородиться — спал он сном непробудным и мирно улыбался. Видно, счастлив был великий воин и охотник жизнью своей. Да только вот Нейде не была своею счастлива…

Погружаясь в сон, утопая в ядрёном запахе свежей шкуры, шептала она молитву Маар-ми, но вскоре язык её иное заговорил:

— Иркё, Иркё, муж мой любимый, — словно в бреду бормотала женщина. — Стосковалась душа моя по тебе! Войди же в меня и уведи отсюда далеко, в леса и горы, где будем мы с тобой вечно живыми. Душу твою — душу оленью принимаю в тебя, но половину её обратно тебе отдам! Ты бери меня, бери! Ты возьми меня с собою!

Стало казаться ей, что, вот, здесь он, её Иркё, чувствовала его дыхание, и тепло, и запах, и тяжесть его тела, и ласку рук его, и как входит он в неё. И не знала, во сне то было, или наяву.

А как и впрямь заснула, чудо случилось в тёмном чоме: вдруг там, где лежала Нейде в шкуре, возникло облако — мерцающее, белое. Пробудившийся, но потерявший способность двигаться Луми видел, как росло оно, поднялось и выплыло из чома. Крепко спали все люди — даже хранительница и старейшая рода Ома-матушка, даже многомудрый колдун Арп. Проплыло облако по стойбищу, тихому, где даже ни одна собака не залаяла, выплыло к реке и устремилось к священному месту. А приплыв туда, остановилось, как бы разделилось надвое, и вот — нет уже облака, а стоят рядом красавец белый олень и такая же белая лань, и глядят друг на друга. Потом повернулись они, бок о бок не спеша направились к лесу и скрылись в густом морозном тумане, посверкивающем в лучах занимающегося рассвета.

Наутро Луми вышел из чома своего седым, словно древний старец.

С ночи той никто не видел Нейде, но не единожды примечали люди белых оленя с ланью, а потом и с беленьким же оленёнком. Спокойно паслись чудесные звери близ стойбища — куда бы оно ни откочёвывало — и ни разу никто из охотников не выпустил в них стрелу. Просто почему-то не могли — рука не поднималась.

Поколения сменяли поколения, и всякий раз, как грозила роду Оленя беда — от врагов ли, зверей, или от стихии — явление белых оленей предупреждало о том людей. И сохранился род сей на многие столетия — потому, что отдал муж любимой жене половину души своей.