И вдруг, повернувшись, посмотрел… Нет, все-таки не прямо на меня, но куда-то очень близко. И даже чуть приподнялся на стременах, чтобы лучше видеть. Вялую сонливость тут же как рукой сняло, и я почувствовал полыхнувшую мощь чужого Таланта и поспешил нырнуть за широкую спину стоявшего рядом работяги, съежился, но все равно не смог избавиться от ощущения невидимых прикосновений, скользящих по коже щупальцами гигантского слепого осьминога. То ли я слишком «громко» думал, сжимая в кармане рукоять «нагана», то колдун каким-то чудом смог заметить среди толпы знакомые черты. Бросил сеть наугад, промахнулся, однако теперь спешил развернуть ее чуть ли не над всей площадью.

И, будто почуяв волю хозяина, шпики вокруг тут же встрепенулись. Сразу несколько человек буквально сорвались со своих мест и, без всяких церемоний расталкивая сограждан локтями, устремились в мою сторону. Пока еще не прицельно, а скорее так, наугад — и все же слишком резво и сердито, чтобы все это могло быть обычным совпадением.

— Надо уходить. — Я на всякий случай надвинул картуз еще ниже, закрывая лицо. — Ты направо, я налево. Встретимся у Исаакия.

Шеф коротко кивнул, развернулся и тут же растворился в толпе. Так ловко и проворно, что я едва успел заметить мелькнувший уже где-то в десятке шагов белый китель городового. На сегодня мы определенно увидели даже чуть больше, чем достаточно, и никаких причин задерживаться на площади уже не было. Я отодвинул плечом какого-то толстяка, скользнул между двух старушек в цветастых платках, чуть потолкался среди пропахших бензином мужиков в кожаных куртках и неторопливо направился в сторону Александровской колонны. Судя по шуму за спиной, шпики только-только добрались до места, где мы с шефом стояли минуту назад. И даже принялись под возмущенные причитания и ругань крутить какого-то беднягу, а потом…

— А ну постой, любезный! — раздался вкрадчивый голос прямо у меня над ухом. — Не спеши. Давай-ка мы с тобой побеседуем…

Я попытался дернуться, но чужие пальцы уже сомкнулись на предплечье. И держали крепко — достаточно, чтобы попытка бегства наделала бы куда больше шума, чем мне хотелось.

— Пусти! — буркнул я, оборачиваясь. — Пусти, кому сказано!

— Да погоди. Дело у меня у тебе есть.

Голос звучал негромко и спокойно, без тени злобы. Мягкий и чуть хриплый баритон — пожалуй, в другой обстановке я даже назвал бы его приятным. Да и сам господин в темно-сером костюме, несмотря на свою бесцеремонность, впечатление производил скорее положительное. Лет тридцать пять-сорок, рослый — чуть выше меня. Сложения худощавого, но уж точно не хлипкого. В его фигуре чувствовалась… нет, пожалуй, не сила, а скорее осанка и стать, которые достаются или служивому сословию, или тем, кто появляется на свет с благородной кровью в жилах.

Этот, пожалуй, был из вторых. Заказать у модного портного и натянуть на себя явно не дешевый пиджак с шелковым шейным платком мог и отставной вояка, и помещик, явившийся в столицу по делам, и представитель купеческого сословия, и даже состоятельный мещанин, но носить его с такой изящной небрежностью вышло бы только у дворянина с внушительной родословной.

Да и лицо намекало на титул не ниже графского. Не слишком симпатичное, и все же не лишенное определенной привлекательности. Я при всем желании не смог бы назвать красивыми внимательные светло-голубые глаза навыкат, узкий подбородок, неожиданно крупный острый нос и скулы в обрамлении рыжих густых бакенбардов, однако то, что принято называть породой, присутствовало в чертах господина в избытке.

И даже схватив меня за локоть он каким-то непостижимым образом сохранял хорошие манеры и этакую аристократичную грацию. Наверное, дело было в трости с костяным набалдашником, которую его благородие или даже сиятельство держал в свободной руке, уперев кончиком в мостовую. Будто бы невзначай — однако она помогла бы незнакомцу сохранить равновесие, вздумай я сейчас рвануться изо всех сил.

— Отлезь. — Я дернул плечом, пытаясь освободиться. — Я с вашим братом дел не веду.

— Ну чего ж ты так сразу? — Господин улыбнулся и чуть склонил голову. — Я тебе, может, доброе дело сделать хочу.

— Иди другим делай. А меня не трожь! — Я демонстративно сунул руку в карман. — Финку в бок ткну — мало не покажется.

— А вот этого, любезный, я бы на твоем месте делать не стал.

В голосе господина прорезалась сталь, и благодушный облик начал стремительно преображаться. Голубые глаза потемнели, наливаясь густой чернотой. Лицо вдруг заблестело на солнце, будто кожу на нем сменил то ли металл, то ли что-то на него похожее. А пальцы на моей руке сжались с такой силой, что кость жалобно хрустнула, уступая мощи чужого Таланта.

Владеющий. И не из последних — если и послабее Горчакова с покойным Юсуповым, то уж точно ненамного. Трансформация, пусть и неполная, заняла всего несколько мгновений, и даже намек на боевую форму господина выглядел в высшей степени убедительно. Всех моих нынешних способностей вряд ли хватило бы одолеть его в поединке.

А нищему бродяге и вовсе полагалось дрожать перед ним, как осиновый лист.

— Простите… Виноват, ваше благородие! — пролепетал я, неуклюже пытаясь изобразить поклон. — Не признал!

— Ну вот, теперь другой разговор. Так бы сразу! — Господин снова добродушно заулыбался, возвращая себе обычный человеческий облик. — Ты, я погляжу, парень шустрый, хваткий.

— Может, и шустрый, — осторожно отозвался я. — Но по чужим карманам лазать не обучен. Матушкой клянусь, ваше благородие — за всю жизнь ни разу чужого не взял!

Актер из меня был так себе, но, пожалуй, примерно так и должен вести себя хулиган или карманник, попавшийся на горячем грозному и бдительному гражданину благородного происхождения. Лебезить, отнекиваться, давить на жалость…