С нашего возвращения из мертвого города не прошло и двух недель, и я не мог не заметить, как быстро разочарованный, измученный и больной старец превращается в себя прежнего. И вряд ли дело было в том, что я буквально за шиворот выволок его обратно в этот мир или нашел нужные слова. Железобетонные аргументы, увещевания, мольбы и даже попытки надавить на самое сокровенное едва ли принесли бы хоть какую-то пользу, вздумай шеф упереться намертво.

К счастью, он не сломался. Просто слегка заржавел, ненадолго забыв о том, кем и для чего стал еще в незапамятные времена. И теперь снова рвался в бой, чтобы завершить то, что два года назад не смог даже толком начать.

Не то, чтобы я не разделял настрой шефа, однако даже теперь, когда нас стало двое, задача разобраться с колдуном едва ли так уж сильно упростилась. Совместные силы двух древних вояк способны свернуть горы, но на стороне врага было кое-что посерьезнее.

Жандармы и «георгиевцы», которых в преддверии праздника переподчинили статскому ведомству — и явно не просто так. Несколько гвардейских полков, расквартированных в столице, целое полчище тайных и явных союзников, положение и, конечно же, почти безграничное доверие юного императора. С такими козырями колдун крепко держал в руках весь Государственный совет, и вряд ли даже великие князья обладали хотя бы половиной его нынешних полномочий — и официально подтвержденных указами, и уже тем более фактических.

Между нам стояли сотни и тысячи вооруженных, отлично обученных и, что куда важнее, безмерно преданных своему герою людей. После «покушения», закончившегося моей гибелью и избавлением столицы от угрозы, князя Геловани охраняли едва ли менее тщательно, чем императорские покои. И даже сейчас его сиятельная особа еще не появилась на публике, а оставалась где-то там, за воротами Зимнего.

А мы с шефом застряли посреди толпы на Дворцовой площади, пробившись немногим дальше Александровской колонны. Он в костюме городового, я — прикинувшись хромоногим попрошайкой. Грязным, с неровной жиденькой щетиной на подбородке и щеках, в затасканной до дыр куртке не по размеру и кожаном картузе, надвинутом чуть ли не до самого носа. Маскировки лучше было и не придумать: блюстители порядка то и дело гоняли грозными окриками, беднота не обращала внимания, а господа и дамы посолиднее и вовсе будто смотрели сквозь меня. А если и замечали по соседству жалкого калеку-оборванца, то лишь из-за опасение за содержимое собственных карманов.

Одна сердобольная старушка даже перекрестила меня и сунула в руку кусок черствого пирога с капустой. Я изобразил учтивый поклон, пожелал благодетельнице доброго здравия и, жуя внезапное угощение, принялся дальше пробиваться сквозь ряды тех, кто пришел поглазеть парад. Сомнительный облик и запах, исходивший от куртки, отпугивали почтенную публику, и поначалу я изрядно опережал шефа. Но чем дальше, тем больше густела толпа, и в конце концов мы почти сравнялись. Шума и людей вокруг стало столько, что можно было разговаривать чуть ли не в полный голос, не боясь, что нас подслушают.

— Да уж… Изменилось тут все, Володька. — Шеф в очередной раз огляделся по сторонам. — Вроде и красиво, а вроде… Будто гнилью какой пахнет.

Лучше бы не сказал никто. Моему старому товарищу всегда недоставало наблюдательности и способности чувствовать тонкие колебания эфира, я наверняка успел заметить втрое больше деталей и мелких странностей, однако саму суть он уловил точнее некуда: за время моего отсутствия Петербург изменился.

А может, начал меняться сразу, с того самого дня, как я проиграл схватку с Геловани и отправился на два с небольшим метра под землю. Колдуну пришлось в очередной раз перекроить планы, импровизировать, и его блестящая интрига изрядно потускнела. Затея удалась, сработала быстро и — чего уж там — весьма эффективно, но прежнего изящества в ней почти не осталось. Истинный виновник злодеяний едва не лишился маски и спустился на сцену, оставив место кукловода. Белые нитки, стягивающие лоскуты, еще держались, но кое-где сквозь дырявое покрывало лжи уже проглядывала невеселая истина.

И кое-кто уже мог если не увидеть ее, то почувствовать.

День выдался погожим, солнце ярко сияло с небес, через Дворцовую площадь наискосок под ритмичный лай барабанов и медное пение труб шел оркестр. За ним чеканили шаг гвардейцы в парадных мундирах, а чуть дальше двигалась конная процессия. Со своего места я мог разглядеть только ехавшего первым великого князя Владимира Александровича на здоровенном вороном жеребце, а всего всадников было около полусотни — не считая кавалеристов по бокам. Все это великолепие громыхало подковами по мостовой и озаряло простых смертных блеском орденов и золотых пуговиц. Толпа по привычке стягивалась к центру города чествовать молодого государя, и все будто бы шло, как положено.

Но я почти физически ощущал фальшь, пропитавшую весь центр города, от камней мостовой до золоченого кораблика на шпиле Адмиралтейства. Шествие в честь дня рождения императора почему-то казалась фарсом, спектаклем, наспех устроенным бестолковыми и криворукими ряжеными для столь же непритязательной публики. Со всех сторон слышались громкие возгласы, однако я видел вокруг немало хмурых лиц. Вместо радости и положенного по случаю любопытства на них застыло совсем другое выражение — суровое, недоверчивое и, пожалуй, даже испуганное.

Порой чутье куда сложнее обмануть, чем глаза или уши.

Чем-то это все до боли напоминало самое начало двадцатого столетия. Только не этого, а другого — того, которое я помнил… Точнее, никак не мог забыть. Отгремела русско-японская, до начала Первой мировой оставалось несколько лет, а революция и вовсе казалась тогда чем-то немыслимым. Столица жила самой обычной на первый взгляд жизнью — так же, как и сейчас. Так же случались праздники, так же гулял народ. Так же шагали в ногу по улицам гвардейские полки под грохот оркестра. Так же блестели ордена и звенели подковы.