Я начал поиски еще вчера, во вторник, а значит, сейчас пассия Дельвига наверняка еще трудилась. Сам же его преподобие на службе так и не появился, но и дома его тоже не наблюдалось. Близкой дружбы ни с кем из «георгиевцев» он на моей памяти не водил, да и вообще всегда был крайне избирателен в связях. И к тому же отличался бережливостью и вряд ли отправился бы предаваться пороку в солидное заведение, где его к тому же могли узнать.

На этом мои умозаключения забуксовали, так что я решил довериться интуиции. То есть, нацепить затертый чуть ли не до дыр картуз с кожаной курткой на два размера больше положенного, сунуть в карман «браунинг» и прогуляться по злачным заведениям неподалеку от дома Дельвига.

И в третьем кабаке мне, наконец, повезло.

— Капеллан, говоришь? — хмуро переспросил куривший под козырьком мужик с седыми усами. — Да вроде сидит там один. В самом паскудном виде, но чувствуется, что непростой человек… А он тебе кем приходится-то, сударик?

— Антон Сергеевич-то? Да дядька у них в полку Георгиевском служит, — нашелся я. — Просил присмотреть, а то мало ли…

Версия с отцом или старшим братом, пусть даже двоюродным, показалась слишком уж неубедительной, но эта, похоже, угодила точно в цель. Усатый и сам выглядел так, будто когда-то — может, не так уж и давно — носил военную форму. И все понимал — и солдатскую тоску, и тревогу младших чинов за некстати подгулявшего начальника.

— Вот чего я тебе скажу, сударик, — проговорил он, сминая пальцами остатки папиросы. — Раз уж пришел — забрал бы ты его отсюдова. У нас благородных отродясь не бывало, а божьему человеку и вовсе тут делать нечего.

— Это что ж за место такое?

Я еще раз окинул взглядом вход — самую обычную каменную лестницу под навесом, ведущую в полуподвал. Ни вывески, ни яркого света за узенькими оконцами над тротуаром, ни даже таблички на двери. Да еще и расположено все чуть в стороне от улицы, так, что случайный прохожий вряд ли бы догадался, что здесь можно скоротать вечер за кружкой какой-нибудь сомнительной гадости.

Впрочем, случайные люди тут и не появлялись: помещение наверняка было крохотным и вмещало от силы полдюжины столиков. В таких местах обычно собираются только свои. Каждый вечер одни и те же лица. Или работяги с фабрик, или портовые грузчики, или ворье и бродяги. Самых лихих каторжан мы с Фурсовым, Петропавловский и покойным дедом Федором разогнали еще весной, но полностью избавить хотя бы центр города от карманников и хулиганья так и не смогли. Стоило нам прижать одну стаю, как на ее месте тут же возникали три или четыре поменьше. И продолжали донимать народ: шлялись по вечерам, били стекла в домах и устраивали притоны в подвалах и на чердаках. А когда численность банды переваливала хотя бы за дюжину, она непременно пыталась оккупировать какое-нибудь заведение.

Как раз вроде этого.

— Поганое место, сударик… стало поганое. — Усатый сердито сплюнул под ноги и полез в карман за папиросами. — И порядочному человеку тут делать нечего. Так что бери своего капеллана и двигай до дому, пока чего не вышло.

Я молча кивнул и, спустившись по ступенькам вниз, стащил с головы картуз. Вряд ли хоть кто-то в грошовом кабаке мог знать почившего Владимира Волкова в лицо. Да и обзор был так себе: снаружи шел дождь, уже смеркалось, а единственной пыльной лампочки под потолком даже на небольшое помещение явно не хватало. Посетителей внутрь набилось не то, чтобы много, однако они уже успели накурить так, что воздух в заведении превратился в туман, насквозь пропахший подгоревшим мясом, потом, перегаром и табаком.

Зверь внутри жалобно заскулил, упрашивая поскорее вернуться на свежий воздух, но я привычно загнал его куда-то вглубь сознания, вытер рукавом слезящиеся глаза и принялся осматриваться.

Кабак оказался заметно больше, чем я ожидал. Раза этак в полтора точно. Столиков было не пять-шесть, а где-то дюжина — не считая вытянувшихся вдоль стен деревянных лавок. Кухня также имелась: похоже, именно оттуда и веяло сомнительной снедью, приготовленной из невесть чего. Впрочем, местная публика явно не привередничала, а закусывать водку и дешевое пиво пережаренная картошка и колбаса годились уж точно не хуже соленых огурцов.

В общем, и меню, и скромный и насквозь прокуренный интерьер явно оставляли желать лучшего. А вот посетители, как ни странно, особого отторжения не вызывали. Хмурые мужики напоминали скорее честных трудяг, чем уголовников, да и делами были заняты исключительно обыденными. Кто-то соображал на троих, кто-то деловито окунал усы и бороды в тарелки с едой, а кто-то просто дремал у стены. Самая большая компания сдвинула два стола в центре зала и вальяжно раскидывала карты, попутно запивая разложенную на газете рыбу пивом из здоровенных кружек.

Одеты они были чуть побогаче остальных, выглядели крепкими, однако никакого интереса к моему появлению, похоже, не проявили. Только тот, что сидел ко входу ближе остальных, прошелся по мне сонным взглядом и снова отвернулся к столу, где происходило хоть что-то. Я прикрыл за собой дверь, кивнул кабатчику за стойкой и осторожно протиснулся между игроков и обедавших работяг вглубь зала.

Дельвиг выбрал самый темный угол. То ли из-за старой привычки иметь всегда сохранять лучший обзор, то ли от подспудного желания спрятать в полумраке свое плачевное состояние. Выглядел его преподобие действительно так себе: всклокоченные волосы, очки, сползшие чуть ли не до самого кончика носа, и щетина, которую не брили так давно, что она уже успела отрасти до размеров уродливой клочковатой бороды. Никакой формы — вместо привычного кожаного плаща или хотя бы кителя мятый пиджак с надорванным у плеча рукавом.