Врун грел над костром руки, после обильной еды его клонило в сон. Он уже почти заснул, но тут мальчик ойкнул. Бродяга открыл глаза и успел увидеть, как напарник кинул папиросницу на камни, а сам слизнул кровь с порезанного пальца.

Врун достал бутылочку рома, припрятанную на холода. Маленькая темная склянка могла спасти его от простуды, но теперь вот придется потратить ее на мальчишку — обработать бедолаге рану.

Бродяга всего на мгновение отвел взгляд от Мышонка, доставая пузырек, а когда сфокусировал зрение, то вмиг проснулся.

От крови створки портсигара открылись, радужный свет заструился по камням, делая пламя костра блеклым и неярким. А мальчишка исчез! Не без следа: легкая дымка, будто от его сигаретки, повисла в воздухе, потом поползла к Вруну. Тот попятился.

— Эй, напарник, ты чего испугался? Белую горячку словил? — бодро и весело вопросила пустота.

Дымка уже растаяла, а мальчишка так и не появился. Врун встал на колени — подняться во весь рост не давал страх — и пополз к портсигару.

Тот с открытыми створками лежал на камнях, внутри ничего не было. Но чем ближе бродяга подползал, тем отчетливее в голове звучала старинная песенка: «Ах мой милый Августин, Августин».

Врун протянул руку и захлопнул портсигар. Мелодия прекратилась.

За спиной раздался ехидный смешок. Бродяга обернулся. Юный напарник улыбался щербатым ртом, уперев руки в боки.

Живой и видимый, не призрак.

— Палец зажил, будто и не порезал его, — похвалился мальчишка, показывая Вруну руку. Подобрал валявшийся на камнях портсигар и засунул его поглубже в охапку тряпья, а потом завалился на нее спать.

Врун не стал говорить про свои видения. Наверное, и вправду допился до чертиков.

Когда Мышонок заснул, бродяга вытащил папиросницу, попытался повторить опыт: порезал палец и капнул на блестящую крышку. Папиросница не открылась. Взяв горящую ветку, он подошел к реке. В бегущей воде отражался и он, и факел. Невидимость не сработала.

Вернувшись, Врун улегся, прижавшись к спине напарника, и уснул. «Привидится же такое», — последнее, о чем он подумал перед тем, как сон победил его страхи.

На следующий день, зябко поеживаясь, они доели прихваченный из трактира кусок хлеба, запили кипятком.

— Напарник, перед самой посадкой моего бывшего патрона мы разведали хорошее место, — начал мальчик, кладя портсигар во внутренний карман пиджака. — Вдова, много побрякушек. Вчера в трактире слышал, что надели на нее деревянный макинтош — преставилась карга. Как только все уйдут на похороны, мы проберется внутрь. Дом каменный, в два этажа, на первом решетки. Но если ты меня подсадишь, то на втором этаже есть форточка, которую почти никогда не закрывают. Это на границе чистого района, там фараоны не дежурят.

Мышонок провел бродягу до этого домика, и Врун уселся на землю неподалеку, делая вид, что сомлел от вина.

К полудню траурная процессия покинула дом, колеса скромного катафалка застучали по мостовой. Как только трое провожающих старушку в последний путь свернули за угол, появился Мышонок. Врун, как заправский циркач, присел, потом, сцепив руки, подкинул мальчишку себе на плечи. Тот, ловко цепляясь за решетку, подтянулся, забрался на довольно широкий подоконник и проскользнул в форточку.

Успели они до прихода судьи. Добычей стали пара золотых сережек, часы на цепочке и пачка денег. Не толстая, но и не худая.

Мышонок приплясывал от восторга.

— На неделю хватит, а то и больше! Ты в карты играешь, напарник?

Врун помотал головой. Он вспомнил безрукий окровавленный обрубок, заживо сгнивший в тюремной больнице, — все, что осталось от бывшего напарника мальчишки. И почему он не вспомнил об этом, когда подбрасывал мальчонку ко второму этажу?