Начал читать – но книга разозлила его даже сильнее, чем паршивое пойло. Из аннотации он узнал, что его беспутный товарищ Никодимушка недавно погиб. Глупо и бессмысленно. Был ранен на дуэли в Костюшкино, поселении на Западном Краю Мира. Но помер бедолага не от ранения – оно лишь усугубило ситуацию. Причиной смерти стала запущенная и уже неизлечимая паразитарная инвазия.

«Счастливчик. Отмучился», – подумал погрустневший Кугин, также страдавший от паразитов, но совсем другого рода. Его долги Банку Академии пиявками присосались к нему, вытягивали все жизненные соки вместе с процентами по кредитам, размер которых с годами не сокращался, а лишь увеличивался после каждой из проведенных им экспедиций. А гонорары, получаемые за репортажи в «Географическом Вестнике», не покрывали и половины затраченных средств, так как Кугин был не самым популярным автором.

«Счастливчик. Отмучился», – повторил он уже в слух. И добавил: «Скоро и я последую за тобой, братишка».

Полежал, помолчал. Допил, наплевав на поганый вкус, бутылку сливовицы. Изрядно захмелевший читал вслух самому себе стихи Никодимушки. Стихи были вертлявыми и скользкими, словно червяки. И от переизбытка в организме этих извивающихся рифм Кугину показалось, что под его кожей ползают, прогрызают лабиринт ходов паразиты.

«Почему же, почему же мое поколение столь паталогически несчастно?» – вопросил он себя с видом одновременно осоловевшим и трагическим. Вопросил громко и требовательно. Не получил ответа. Подумал, что надо бы повеситься. И уснул. Под аккомпанемент диссонансных мелодий, извлекаемых бывшим матросом с китобойного судна Иваном Трофимовым из насилуемого им тромбона. Иван Трофимов жил в соседней комнате, за тонкой стеной из прессованного картона. А раньше он обитал в комнате, принадлежащей ныне Кугину. Но проиграл ее. В карты. Потом Иван проиграл свои собственные костыли и протезы. Больше в карты Иван Трофимов не играл, а целыми днями безвылазно сидел в оставшейся в его собственности второй комнатушке. Безостановочно выдувал из тромбона воспоминания о кошмарных древних тварях, с которыми он столкнулся на том острове, после кораблекрушения. Выдувал сквозь тромбон из себя ужас, да никак до конца выдуть не мог. Прекращал играть, да и то ненадолго, лишь когда Кугин или кто иной из сердобольных обитателей пансиона мадам Брылевой приносили ему поесть.

Спалось Кугину плохо. Дощатая кровать была слишком жесткой для его избитого тела. И, как всегда, его мучили кошмары. Приснился отчим, зарубивший топором его мать в порыве ревности, смешанной с религиозным экстазом, а после запершийся в сарае для кур, который сам же спалил – с собою внутри. Потом Глеб Петрович Якушкин, преподаватель из Академии, повесившийся после того, как обозленные на него за несправедливые экзаменационные оценки Кугин вместе со своим однокашником Сашкой Евгеньевым придали огласке подробности амурных похождений этого старого ловеласа. А через пять лет после этого Евгеньева заживо съели рзянские людоеды из подземного лабиринта под горой Кхо. Кугина они не стали трогать, пораженные его длинным острым носом и светлыми волосами…

Все, кого Кугин знал, рано или поздно умирали. И чаще всего именно он был виновен в их смертях. Призраки тех, кого он имел несчастье пережить, являлись к нему по ночам. С упреком пялились на него, безмолвно вопрошая: «Почему ты, курвин сын, еще жив, в то время как мы настолько безоговорочно мертвы?»

Утром он пошел в конюшню старого Сана и обменял мо-сирах на трех обещанных лошадей и подарочного мула.

Предмет № 2. Бубен из кожи странствующего миссионера Авдотия

Федоровича Дилева

Все в этом путешествии, результатом которого мог бы стать репортаж, достойный Особого Глобтроттерского, шло не по плану. По началу обилие преград и мелких неприятностей скорее радовало Кугина: он отправил в редакцию «Географического Вестника» целых два репортажа с дорожными отчетами о приключениях, пережитых членами экспедиции на пути в Уул. Затем еще один, описывающий первые дни их пребывания в легендарном городе горных колдунов. Но после злополучной бюрократической ошибки, едва не стоившей Кугину и его товарищам жизни, и поспешного бегства из Уула, глобтроттеру было не до пространных репортажей. Во время наводнения экспедиция потеряла большую часть багажа. Сам же Кугин серьезно заболел. Оказавшись по шею в воде вышедшей из берегов смрадной реки Мбегге, он был искусан какими-то насекомыми. Через несколько дней у него начался жар, сопровождавшийся ознобом и рвотой. Проводники из местного племени убедили его ассистентов, стажеров Лазарева и Кутса, что Кугин проклят колдунами из Уула и его лучше оставить здесь, на берегу Мбегге, а самим бежать прочь, пока проклятье не перекинулось на них.

«Идиоты!» – орал разъяренный Кугин, – «Какое, черт вас дери, проклятье! Это сонная лихорадка, я сдохну здесь! Мне нужно к врачу!»

Его оставили одного. На влажном ковре из вонючего бурого ила, покрывавшего берега Мбегге. Дикие животные не трогали его: из лесной чаши несколько раз выходили неведомые звери, но, обнюхав Кугина, смердящего потом, испражнениями и болезнью, убегали прочь. Его тело горело огнем, одновременно с этим он мерз, страдал от жажды, но не мог удержать в себе ни одного глотка воды. У него начались галлюцинации. Его донимали призраки: являлись из джунглей, восставали из желтой зловонной речной воды. Мать укоризненно смотрела, как Кугин корчится от боли в кишащей мелкими кусачими тварями зловонной грязи. Его куратор, Жабковский, строго спрашивал, когда он получит очередной репортаж. Марья (или Дарья, он не помнил ее имени), дочь булочника из Бейерхольла, показывала ему висящий на розовой ленточке засушенный эмбрион, их с Кугиным ребенка, которого из нее извлекли во время аборта. И веревку, на которой собиралась повеситься сама.

Потом из лесной тьмы вынырнул рзянский голем. Слепленный из глины и палок. Поднял Кугина, тонущего в собственных выделениях и дрожащего от озноба, своими сучковатыми дланями. И отнес глобтроттера к хозяину-колдуну. Серокожий колдун лукаво сверкнул фасетчатыми глазами и спросил на ломаном триарийском, что белый человек хочет больше: продолжить жить и страдать, или умереть и страдания свои тем самым прекратить. Кугин, измученный болезнью и предшествовавшими тридцатью шестью годами жалкого существования, склонялся к последнему. Смерть казалась избавлением от всего. Умереть и больше никогда не скитаться по джунглям в поисках приключений и историй для новых репортажей. И, вообще, никогда больше не сочинять проклятые репортажи. Не выплачивать Банку Академии долги за обучение, экипировку, снаряжение для экспедиций. Все, что от него будет требоваться, – это молча гнить, кормить своей разлагающейся плотью трупных червей.

– Я хочу умереть, – невнятно пробормотал он, с трудом разъединив склеившиеся от засохшей слюны и блевотины губы.

– Белый человек шутит, – засмеялся серокожий колдун и зачем-то принялся бить себя своей тощей рукой по впалой груди. – Веселый. Мне нравится веселый. Мне вылечит белый человек. Белый человек обрюхатит дочерей Мне. Они родят сыновей. Веселых, как белый человек. Хороших воинов, будут сражаться с врагами Мне. И Мне не надо будет больше делать плохих воинов из земли и палок.