Тонкие, словно тени, рзянцы отнесли Кугина в хижину. Уложили на циновку. Раздели, обмазали с ног до головы вонючей мазью, коконом застывшей на его коже. Окуривали зловонным цветным дымом, а Мне сидел у изголовья, стучал в бубен из человеческой кожи и человеческих зубов и пел свои заклинания.

Кугин провел в хижине три бесконечности. Проваливался в свои кошмары. Слушал тревожные песни Мне. Спорил с призраками, навещавшими его.

Он потерял счет дням. Здесь, в Хижине Разноцветного Дыма, время утратило всякое значение.

Наконец, пробудившись от очередного кошмара, он понял, что болезнь отступила. Осмотревшись, увидел свою одежду, сваленную кучей у дальней от входа стены хижины. Дополз, с трудом перемещаясь на ослабленных конечностях. Достал из футляра, пристегнутого к ремню штанов, симпатическое зеркало и связался с куратором. Жабковский обедал. Массивные челюсти перемалывали пищу, губы блестели от жира.

– Кугин, рад, что ты жив, – сказал Жабковский ртом, полным недожеванной пищи. – Лазарев сообщил, что ты погиб. От проклятья колдунов из этого, как его, Аула.

– Из Уула, – поправил Кугин. – Лазарев и Кутс, дрисливые шлюшьи дети, бросили меня подыхать больного. Сонная лихорадка. От укуса какого-то насекомого.

– Зато хотя бы репортаж я получил вовремя. Лазарев отлично пишет. Я подал ходатайство о переводе его из стажеров в глобтроттеры. Его тексты легко и интересно читать, хороший слог.

– Этот репортаж должен был быть моим, – разъярился Кугин. – Я составлял маршрут. Планировал. Организовывал экспедицию. В конце концов, я получал кредит на все это, и мне предстоит выплачивать этот кредит Банку Академии.

– Нам надо было сдавать номер, – Жабковский дожевал. Проглотил. И откусил следующий кусок.

– Ух, как же я всех вас ненавижу, – пробормотал Кугин и деактивировал зеркало.

Мне обрадовался его выздоровлению. Кугина накормили: дали немного толченых овощей. После того, как он поел, голем отвел его к ручью с чистой водой. Кугин смыл со своего истончившегося тела коросту из вонючей мази и собственных испражнений. Вернулся в хижину и уснул. Когда проснулся, то увидел, что рзянцы успели украсить хижину гирляндами из костей и свежих цветов. Дочери Мне по очереди приходили к нему. Сам колдун присутствовал при зачатии внуков. Наблюдал, чтоб Кугин все сделал правильно и подбадривал его песнями и бесхитростным музицированием на бубне. Бубне из человеческой кожи и человеческих зубов.

Наконец, Мне торжественно объявил глобтроттеру, что все, больше дочерей у него нет. Веселый белый человек отработал свое лечение и может быть свободен. На прощание колдун предложил выпить пальмового вина, и Кугин застрял в деревне Мне еще на несколько дней. По привычке он сохранял в памяти зеркала отражения всего, что видел. Отражение Мне, голема из глины и палок, дочерей гостеприимного колдуна. Пригодятся в качестве иллюстраций для грядущих репортажей.

Кугин и Мне сидел в хижине колдуна. Пили пальмовое вино. Ели мясо. Возможно, человеческое. За годы странствий по диким землям Триарии Кугин так и не избавился от предрассудков по поводу каннибализма. Стучали в бубен из человеческой кожи и хором пели песни. Мне набивал полую тыкву сушенными цветочками, поджигал и они вдыхали выходящий из тыквы дым. Становилось весело. Легко и беззаботно. Мне сплел для Кугина заклятье моментальной смерти, завязал его в узелок и рассказал, как навести его на недруга.

После они снова пили вино. Снова стучали в бубен. Пели песни.

Мне рассказал Кугину, как однажды в их селение пришел миссионер, такой же белый и такой же веселый. Как миссионер рассказывал о боге, создавшем мир и населившем его людьми, рзянцами и бессловесными тварями, чтобы все сущее славило его, всяк на свой лад. Как Мне пытался убедить его, что бог создал мир и населил его людьми, рзянцами и всем прочим лишь для одной цели – смотреть на их мучения и потешаться над их страданиями. И как он пытался уговориться миссионера обрюхатить дочерей Мне. И когда миссионер надоел Мне, он зарезал его, как свинью. Ел его плоть, а из кожи и зубов сделал замечательный бубен.

Утром Кугин проснулся, сжимая в объятиях одну из дочерей Мне. Из глубоких глазниц на него смотрела россыпь ее паучьих глаз. Скальп ее покрывали белые перья.

У противоположной стены сидел лукавый Мне. Пялился на Кугина своими фасетчатыми буркалами.

– Как тебе моя дочь? – спросил он глобтроттера.

– Красивая, – ответил тот.

– Встретил ее мать в лесу, к северу от Уула. Она жила в эвкалиптовой роще, вместе со своей сестрой, родившейся из ее отражения в водной глади горного озера. Звали ее Ули-Бурунг, и пахла она эвкалиптовыми листьями. Сестру-отражение звали Они-Бурунг, она смердела озерным торфом. Мне сразу влюбились в них. В Ули-Бурунг. И в ее сестру. Любил их в течение трех дней. После этого Ули-Бурунг отложила яйцо под кожу спины Мне. Когда Мне вернулся домой, из яйца в спине вылупилась личинка. Питалась плотью Мне, росла. Скоро Мне стал ходить с горбом на спине. В том горбу жила его личинка. Прошло лето, прошла осень. Кожа на спине Мне лопнула и на свет появилась маленькая Хати-Бурунг. Мне иногда смотрит на крошку Бурунг и вспоминает ее веселую эвкалиптовую мать.

– Мне бывал в Ууле? – переспросил удивленный Кугин,

– Ходил в Уул. Да, – радостно согласился Мне. – Много ходил. Учился. Мне в молодости, как только становился богатым, тут же шел в Уул учиться. Возвращался бедным, но умным. И так много раз. И теперь Мне не только самый богатый колдун – Мне самый умный лесной колдун. Вот так-то.

Кугин снова уснул, поглаживая рукой пышную грудь Хати-Бурунг. Проснулся уже не в селении Мне, а на берегу зловонной реки Мбегге.