То и дело он зажигал карманный фонарик и подставлял под его свет часы.

Несколько партизан собрались тут же под деревом, тихо разговаривали. Время от времени они, как будто сговорившись, умолкали и прислушивались, но небо молчало. Вдруг кто-то неуверенно ц взволнованно объявил:

— Идет…

Разговор оборвался. Ермаков стал вслушиваться. Он и правда услышал неясный, неуловимый звук, который то возникал, то пропадал. Прошло несколько минут, а звук не усиливался.

— Да это жук гудит! — догадался кто-то.

"А что, если нс прилетит? — Ермаков чувствовал, как сердце его наполняется холодом. — Пойдем на прорыв все. равно.

Хотя так будет тяжелее, много тяжелее".

Он, может быть, в десятый раз перебрал в мыслях все, что сделано для подготовки выступления. Как будто все…

Прошел час, второй, а самолета не было. Ермакову не сиделось. Он то вызывал связных и д&г. ал им поручения, то начинал ходить взад и вперед по поляне, то, чтобы унять тревогу, насвистывал песню.

Только около полуночи Ермаков уловил слабый гул самолета: сначала очень тихий, похожий на шум далекого пчелиного роя, Он постепенно усиливался.

— Идет! Самолет! — зазвучали возбужденные голоса.

Ермаков приказал зажечь огни. Скоро костры пылали по всей поляне.

Самолет приближался, гул перешел в резкий рокот и вдруг оборвался. Выключив мотор, невидимый самолет начал бесшумно приближаться к лугу. Он бросил ракету, и партизаны совсем близко увидели его черную тень. Широкие крылья пронеслись над темным лугом, как вихрь, со свистом и шелестом, и комбриг увидел низко над собой неясные контуры парашюта.

Ермаков сам вместе с тремя партизанами бросился к месту, где опустился парашют, к нему был прикреплен груз. Комбриг нащупал ящики. "Наверно, патроны". Он быстро перерезал стропы, которыми груз был привязан к парашюту, и приказал унести его к штабу.

Мешок был такой тяжелый, что четыре здоровых хлопца едва его подняли. Один из них притворно с натугой закряхтел и сказал удовлетворенно:

— От кабан! Пудов на десять!

— А как верещать будет!

Развернувшись, самолет снова прошел над лугом. Немцы, спохватившись, открыли ему вслед пальбу. Вдогонку полетели разноцветные нитки трассирующих пуль — синие, желтые, белые. Самолет набрал высоту и начал постепенно удаляться, рев его мощных моторов доносился все глуше и глуше.

— Спасибо, спасибо, дружок! — растроганно повторял Ермаков, обращаясь к незнакомому и невидимому летчику.

Ему вспомнилась Москва. Это она пришла к ним па выручку… И как всегда, как только вспомнил Москву, подумал о Сталине.

Может, сам Сталин приказал послать этот самолет?.. Может быть, он знает о них, о боевых делах их партизанской бригады?

Ермаков горел жаждой деятельности.

Ему хотелось распоряжаться, двигаться, командовать.

— Ну как, Мамедов, теперь можно воевать? А, Мамед? — крикнул он весело партизану, который принес мешок с боеприпасами.

— Всегда можно, когда командир приказывает, — рассудительно ответил парень. — Но теперь лучше. Патроны есть, гранаты есть, все есть!

Партизаны сносили мешки в одно место.

Три мешка нашли тут же на полянке, один вытащили из лозового куста. Всего собралось пять узлов. Где-то должно было быть еще два, но их так и не нашли — должно быть, упали в расположение немцев или в лес. Представители отрядов (отряды попрежнему стояли на боевых позициях) нестступно ходили за Ермаковым, следили за каждым движением командира и комиссара, распарывающих мешки, старались помочь в сборе груза. Когда началось распределение боеприпасов, каждый просил для своего отряда побольше, и все одинаково убедительно доказывали свое право на это.

Как только комбриг разделил боеприпасы, повеселевшие партизаны отправились в свои отряды, не чувствуя тяжести ящиков с патронами и гранатами.

Вскоре отряды стали незаметно пробираться к месту, откуда бригада должна была начинать прорыв.

Бойцы Ковалевича тихо разместились в негустом лесочке перед самыми «воротами» предполагаемого прорыва. Два других отряда расположились за ними, справа и слева.

Усаживаясь на влажную от росы землю, стараясь не звенеть оружием, разговаривали шепотом.

— Эх, калина-малина, затянуться бы, — вздохнул Шашура, — хотя бы «бычка»…

А, Вась? — нагнулся он к сидящему рядом Крайко, командиру взвода, молчаливому, задумчивому парню лет девятнадцати. — В нутре, как в пожарном насосе, подсасывает… Меня всегда в такую минуту на курево тянет. Так тянет, ну просто аж печенка горит.

— Э, нашел о чем пожалеть! — равнодушно откликнулся тот. — Люди думают про жизнь, а он про «бычка».

— У кого какая склонность, Вася. Ты, скажем, некурящий и не понимаешь, что значит хотеть закурить! Эх, брат, и хочется же затянуться!.. — Он шумно вздохнул. — А жизнь? Жить будем! Ты слышал, что товарищ Сталин сказал: скоро конец фрицам. Так что же мне — про смерть думать?..