Сильные руки переворачивают меня на бок, а Эмбри стоит на коленях, снова проскальзывая в меня своими резкими дикими толчками. Пальцами одной руки он впивается в мое бедро, а другой — в бок.

— Смотри на меня, — грубо говорит Эмбри. — Смотри на меня, пока я трахаю твою киску.

Трахает не меня. Трахает мою киску. Это такая садистская, злобно построенная фраза, словно я неважна, словно я ничего для него не значу. С этим открытием от похоти сгибаются пальцы моих ног.

— Ты болен, — говорю я, но в моем голосе нет тепла. Или, скорее, он пропитан теплом другого, неправильного рода. Его рука опускается вниз и сжимает мой набухший клитор, и каждая моя вена и каждая клеточка моего тела загораются, как салют на день независимости.

Я стону.

Он одаривает меня хладнокровной улыбкой.

— Нет, дорогая. Ты больна.

— Да, — едва ли удивленно говорю я. — Я знаю, что я больна.

Его рука все еще находится на моем клиторе, сильнее его массируя.

— Мы оба больны.

Не знаю, почему, но говорю это:

— Вот почему он нас любит.

Мы оба знаем, о ком я говорю. Бедра Эмбри замирают, как и его умелые пальцы, и на мгновение мы просто смотрим друг на друга в лунном свете, потные и сплетенные в нашей имитации изнасилования, мысль об Эше — словно призрак в комнате. И в тот момент я понимаю, что у нас с Эмбри есть что-то, что Эш никогда не может иметь ни с одним из нас… это, конечно же, возможность испытать на себе его любовь. Мы с Эмбри разделяем секретный путь, тайное знание, и причина этого — Эш, но это существует и вне его. Это живое существо, которое связывает вместе нас с Эмбри, оживляется любыми странностями и тупиками в наших сознаниях, делает нас извращенными, странными любовниками, которыми мы сейчас являемся.

Голова Эмбри падает, его зубы вонзаются в его нижнюю губу, и мне интересно, в какие лабиринты памяти я его отправила, какие воспоминания и какие слова, вызваны сейчас его воображением. А я вспоминаю того красивого князя, который очаровал меня в Чикаго своими туфлями на толстой подошве и беспечно дорогим пиджаком, который трахал меня так, словно от этого зависела его жизнь.

Но прямо сейчас я не хочу принца, я хочу монстра.

— Вернись, Эмбри, — молю я. — Мне это нужно.

Ему не нужно меня спрашивать о том, что я имею в виду. Он надавливает на мое бедро, сдвигая вместе мои ноги, таким образом, сжимая влагалище, чтобы я теснее охватила его член. Его пальцы снова находят мой клитор, и не ласково его теребят, а трут, сдавливая его как раз с такой силой, которая мне нужна, чтобы кончить. Лунный свет льется на высеченные линии его торса, на напряженные мышцы его живота, на грудь и на плечи, на напряженные мышцы его бедер. Он светлый мрамор в серебряном свете — полные губы, высокие скулы, прямой нос, изящный изгиб ключицы. Тьма собирается во впадине его горла, словно вино.

«Я все еще думаю, что он прекрасен в лунном свете», — однажды сказал мне Эш, и сейчас я это вижу. Возможно, все выглядят лучше в лунном свете, но только Эмбри может выглядеть так, словно декадентский принц, оставшийся наедине со своим сожалением и печалью после того, как погасили свечи. Словно древняя статуя, со сколами и трещинами, все еще представляющая собой воплощение мужской красоты. Только у Эмбри все сколы и трещины находятся на внутренней стороне, их можно увидеть только в ледяной вспышке этих голубых глаз, в горьком изгибе его губ, когда он думает, что никто на него не смотрит.

Острый оргазм поднимается по основанию моего позвоночника, и я могу сказать, что Эмбри тоже близко, его движения становятся резкими, а дыхание прерывистым.

— Больше, — умоляю я, не понимая, что имею в виду, потому что я имею в виду все: сильнее, глубже, быстрее и злее.

И Эмбри знает. Он как-то догадывается, боль и извращение, которые мы разделяем, имеют свой собственный язык. Он снова переворачивает меня на живот, действуя грубо и небрежно: ставит на колени, вонзается в плоть пальцами, бедрами сжимает мои бедра.

Он снова толкается в меня, из-за моих связанных ног внутри меня так узко, что он должен использовать силу, чтобы войти внутрь, несмотря на то, что там внизу все настолько скользко и влажно, что я чувствую это на своих бедрах. Я чувствую, как бугрятся мышцы на его прессе и бедрах, когда он снова и снова проникает в меня, а затем он растягивается на мне, его вес, словно рука Господа, толкает меня сквозь пол в ад. Но если это — Ад, то я хочу остаться здесь навсегда.

Рука Эмбри находит мой рот, мою шею, мои волосы, иногда тянет, иногда душит, иногда заталкивает в мой рот пальцы, словно ему все это так сильно нравится, что он не может решить, что ему хочется сделать в первую очередь. Другой рукой снова находит мой клитор, безжалостно, практически враждебно его трет, трахая меня, вжимая в кровать.

— Прямо сейчас здесь есть только я, — рычит он, его влажные губы движутся по моему уху. — Не он. Я.

Он говорил это мне раньше. И Эш говорил это мне раньше. Эта пульсирующая, яростная, необыкновенная одержимость в своей самой честной форме, ревности, с которой мы все должны жить, и она осторожно пробирается прямо в мой живот и высвобождает свою ярость, выливаясь волна за волной в интенсивных сокращениях мышц. Мои крики приглушены его ладонью, закрывающей мой рот, и, похоже, они его подстрекают, потому что каждый толчок становится болезненно жестким и глубоким, и вся его сила нацелена на одну задачу: похитить из моего тела столько удовольствия, сколько он сможет.

И все же я сжимаюсь и пульсирую вокруг него, этот оргазм настолько неистовый, что он тянет за мышцы моего живота, захватывая внутреннюю сторону моих бедер.

— Моя, — хрипло говорит Эмбри. — Моя, — и с рваным вздохом, все еще прикрывая ладонью мой рот, вздрагивает и извергается, удерживая себя настолько неподвижно, что я чувствую пульсирующие импульсы, пока он изливается внутри меня. Я чувствую тепло и влажность, чувствую отбойный молоток его сердца, когда его грудь прижимается к моей спине, я дрожу от того, что его щетина царапает мою щеку. И каждое это чувство я приветствую и вбираю в себя, потому что оно исходит от человека, которого я сама выбрала, чтобы он мне его подарил.