— И ты хочешь, чтобы я был одним из твоих людей.

— Да. Мне бы хотелось, чтобы ты принадлежал мне.

Принадлежать. Никогда не было слова, которое я бы считал сексуальным, никогда не было слова, которое я бы считал эмоционально взвешенным; это слово касалось вещей: машин, оружия и собственности. Но, боже, в тот момент, я ничего не хотел больше, чем быть его собственностью, его вещью. Хотел принадлежать ему.

Я не мог поверить, что я спрашивал об этом, но слова все равно слетели с моих губ:

— О чем именно ты думаешь, когда представляешь, что будешь наказывать меня?

Он вздрогнул.

Он на самом деле вздрогнул.

К моему большому разочарованию, он не ответил на мой вопрос, вместо этого спросил:

— Ты знаешь историю Ахиллеса и Патрокла?

— Я учился в школе-интернате для мальчиков, — напомнил я ему. — Так что, да.

— Я чувствую себя так, словно… словно я не смогу сражаться, как только ты уедешь, — признался Колчестер (теперь уже Эш). — Как Ахиллес после смерти Патрокла.

— Ты? — я засмеялся. — Ты — лучший солдат на этой базе!

— Что-то в тебе облегчает это для меня. Знание, что если я правильно исполню свою роль, то ты сможешь быть в большей безопасности, когда будешь за пределами базы на своих собственных заданиях.

Его слова пронзили мое сердце — слишком добрые, слишком многозначительные — и они, вероятно, не могли означать то, что я хотел, чтобы они означали. Но потом я внезапно оказался лежащим на спине, камни и сосновые иголки пронзали ткань моей рубашки, а Эш был на мне, оседлал меня, склонился ко мне, сжав в кулак мою рубашку.

Я всхлипнул (ничего не смог с собой поделать), издав мягкий горловой стон. Издалека его тело казалось очень мускулистым, но на самом деле, когда он находился на мне, то был тяжелым, твердым и таким чертовски могущественным — весь такой солдат, с интенсивностью прижимающий мое тело к камням.

— У Эсхила, Ахиллес оплакивает Патрокла, когда тот умирает, — прошептал Эш, наклонившись достаточно близко, чтобы я мог почувствовать его запах — кожи и огня. — Он обвиняет Патрокла в том, что тот не испытывал благодарность за частые поцелуи Ахилла. Как он мог быть благодарен, если он умер, вместо того, чтобы остаться с Ахиллесом? Из ночи в ночь я думал о том, что ты отсюда уезжаешь, покидаешь меня, но я не смогу обвинить тебя в неблагодарности хоть за что-то, если только…

Я едва мог дышать; его длинные ресницы трепетали, двигаясь вверх и вниз, его бедра переместились на мои бедра, мой член твердел под всеми этими движущимися мышцами.

— Если, что? — спросил я, отчаявшись разрушить напряжение.

Эш не ответил словами. Вместо этого он наклонился и меня поцеловал.

Поцелуй был жестким — жестче, чем я ожидал от того, кто был настолько вежливым на публике и настолько спокойным, как Эш, но такой жесткости я ожидал от человека, которому нравилось стоять, поставив ботинок на мое запястье. Я выгнулся под ним, нуждаясь в давлении на моем члене, желая «предложить свое горло», и он давал мне и брал взамен, сдвинув бедра, чтобы я почувствовал его эрекцию напротив моей, провел рукой вверх по моей рубашке, остановившись на шее, которую крепко сжал. Его другая рука скользнула мне под голову, и я понял, что это должно было смягчить мое пребывание на камнях.

— Ты будешь благодарен за мои поцелуи, не так ли? — требовательно спросил он, пощипывая губами кожу на моей челюсти. — Ты ведь не уедешь от меня навсегда?

За двадцать два года никто, никто, никогда не заставлял меня чувствовать такое. Он не просто заявлял свои права, казалось, что его слова, что это его требование буквально вонзалось в мою плоть, фиксировалось в моих костях. Тогда мы оба были молодыми (он был всего на год старше меня), но он доминировал и ошеломлял меня настолько естественно, словно он занимался этим много лет.

И все же, когда я всматривался в его лицо, то не нашел там идеального контроля, кого-то опытного, я обнаружил отчаянный, собственнический гнев двадцати трехлетнего мужчины, который вот-вот потеряет кого-то, кого он хочет. Эти темные брови нахмурились, эти глубокие нефритовые глаза неистово осматривали мое лицо.

— Эмбри, — умолял он. — Пообещай мне, что ты не собираешься просто исчезнуть.

Я все еще пытался осознать последние тридцать секунд.

— Я не знал, что ты этого хотел, — сказал я. — Я думал… Полагаю, я думал, что ты не захочешь меня.

Эш снова меня поцеловал, и еще раз, и еще. Он раздвинул мои губы своими губами, и наши языки встретились, и это было таким теплым, мокрым, интимным чувством, что я задрожал под ним, что заставило его застонать мне в рот.

— Я хотел тебя с самого первого дня, — признался он, прерывая наш поцелуй. — Я хотел прижимать тебя к той стене часы напролет. — Выражение его лица стало немного застенчивым, это было чем-то непривычным и довольно милым на этом обычно серьезном лице. — Я впервые почувствовал такое по отношению к другому мужчине.