А вот что ещё напрягает меня — уже два с половиной месяца я не видел Снов. Мой абсолютный рекорд бессонницы. После того единственного Сна, который приснился мне днём и после которого я отправился закрывать прорыв, мы с Наставником больше не встречались.

Но не проблемы моей конспирации, не стопор в развитии и даже не отсутствие возможности посоветоваться с Наставником — заботят меня сильнее всего. Меня всё больше раздражает монотонность... застой в моём... существовании. Именно! — Я вновь существую, без какого-то особого смысла и, самое главное, без движения. Я — Идущий, мой Путь — это необязательно путешествия, перемещения по Миру, но это — непременное движение вперёд, ради какой-то значимой цели. Уничтожение всякой нечисти не может считаться таковой, ибо это — обязанность Гранителей, в чём я убеждён.

Через пару недель, после ночи прорыва, Серёга пригласил меня на семейный ужин. Я пытался его отговорить, но друг был убеждён, что всё его семейство должно выразить мне благодарность за спасение и за помощь знахарки, к которой они всё таки сходили на приём. Что я могу сказать? — Вечер прошёл в атмосфере натянутых улыбок и старательной вежливости.

Я чувствовал себя дивом-дивным, к которому окружающие не знают как относиться и как вести себя в его присутствии. — Серёгина тёща играла радушную хозяйку, только слишком радушную. Лена старалась не смотреть мне в глаза — знахарка хорошо сделала свою работу, убрав кошмарные воспоминания в дальние уголки памяти, а тут я — живое напоминание. Серёга делал вид, что ничего необычного не происходит, просто друг семьи зашёл в гости. И только маленькая Арина не отходила от меня весь вечер и просила «показать волшебство», чем вызывала у родных нервный смех — мол, а вдруг уговорит.

Эмпатия чётко транслировала мне настоящее отношение этих людей, главную скрипку в котором играла настороженность. И только после неё, далеко на втором плане, звучали благодарность и интерес.

Точно такая настороженность, теперь, исходила от Марины, при наших встречах. Я старался не давить не неё, отдавая девушке инициативу, поэтому встречались мы всё реже и реже. По её резким сменам настроения было понятно, что Марина разрывается между искренним чувством ко мне и недоверием, родившимся в ночь, когда к нам заявился кровосос. Период неопределённости в наших отношениях затягивался, что не добавляло мне душевного покоя.

Так, ради чего я существую теперь?

***

Телефон завибрировал, когда до моего подъезда оставалось пройти совсем немного. Звонил рабочий "кирпич", поэтому, поставив пакеты из магазина на скамеку, я достал телефон из кармана лёгкой куртки — недавно выпал снег и было довольно прохладно.

— Привет, Рус!

— Илья, здорова! Обзваниваю всех, чтоб напомнить о завтрашней встрече в Баре.

— Да, я помню. Мы с Антоном подойдём к восьми, как ты сказал.

— Всё, тогда до встречи.

— Пока.

Я убрал телефон в карман и уже собирался подхватить свою ношу, когда почувствовал на себе взгляд. Повернувшись, я увидел пожилого мужчину, совсем невысокого роста, в потрёпанном, но опрятном рабочем комплекте одежды. Было видно, что, несмотря на ветхость штанов, куртки и клетчатой рубашки, купленных много лет назад, владелец старается следить за ними. Этнически он, очевидно, принадлежал к корейской национальности и, в данный момент, занимался уборкой снега, прошлогодней опавшей листвы и веток с чьей-то придомовой территории.

Но самым примечательным в его внешности было лицо — абсолютно счастливого человека. На Руси, таких издревле называли блаженными, у других народов есть свои названия, но суть примерно та же — не душевнобольные, а именно люди с душой, которая, и спустя многие десятилетия несладкого земного бытия, сохранила детскую чистоту. Было видно, что лёгкая улыбка никогда не сходит с его губ и глаз — с этой улыбкой он засыпает и просыпается ежедневно. И даже старческие морщины не делали его лицо более суровым, лишь придавая ему отпечаток жизненной мудрости.

Он кивнул мне — так этот человек, наверное, приветствует каждого встречного в нашем районе. Но именно эта улыбка и непосредственность запустили киноленту моих воспоминаний. — Я, подросток, подаю отвёртку мужчине, который чинит розетку в нашем с бабушкой доме. Мы с женой, ещё счастливые, приехали в гости к бабушке и, по дороге к дому, нам встречается человек с самой искренней улыбкой, который поздравляет нам со свадьбой...

— Здравствуй, дядь Клим, — произнёс я и сам невольно улыбнулся.

— Здравствуй, Илья, — он будто даже обрадовался. — Не думал, что узнаешь меня, ха-ха. Мы же с тобой... сколько уже не виделись?

— Десять лет, — легко вспомнилась мне дата нашей последней встречи, на похоронах бабушки, а моя улыбка исчезла, так же внезапно, как появилась.

Те дни сложились в моей памяти в череду смутных образов. Огромное спасибо — Серёге и тогда ещё не бывшей жене, которые взяли на себя большинство вопросов, связанных с похоронами. Иначе, убитый горем, я бы просто сошёл с ума от той бесконечной череды решений, которые нужно было принимать ежедневно. У бабушки оказалось много друзей и знакомых — множество людей, соболезнующих мне, мечтающему остаться наедине с собой в опустевшей квартирке, где можно не сдерживать душивших меня рыданий. Среди этих смутно различимых "слайдов", один, вдруг, обрёл краски и стал очень чётким — немного в стороне от толпы, собравшейся вокруг свежей могилы, стоит щуплая фигурка в потёртом, но тщательно отглаженном костюмчике, явно с чужого плеча, со скромным букетиком полевых цветов. А на лице того человека застыла печальная полуулыбка светлой грусти.