— Напарник твой не доживёт, — возразил Егор Лексеич.

— Всё не так уж и скверно, — алабаевец встряхнулся, обретая уверенность. — Сотрясение — не смертельно. Рану на плече я ему перевязал. А сломанную ногу хирурги подлатают.

— У меня тут не больничка.

— Договоримся как-нибудь, — снисходительно пообещал алабаевец.

— А с Холодовским Саней ты договоришься? — спросил Егор Лексеич.

Он ещё не придумал, что делать с уцелевшим «спортсменом», но раненый ему точно не был нужен. А за Холодовского надо поквитаться. Егор Лексеич не испытывал желания отомстить. Саню убили — что ж, так получилось, никто не виноват, и Алабай не виноват. Однако напрячь свою бригаду — это в масть.

— Алёна, снимай с телефона, — распорядился Егор Лексеич.

Алёна тотчас обо всём догадалась и достала телефон.

Егор Лексеич взял у Фудина автомат и, отомкнув, посмотрел рожок.

— Вы что затеваете? — занервничал пленный.

— Обраточку пошлю Алабаю, — буднично пояснил Егор Лексеич.

Митя и Щука у мотолыги застыли, вытянувшись. Митя не мог поверить, что Егор Лексеич собирается расстрелять пленного. Бред какой-то!..

— Пиздец! — тихо охнула Щука.

Она-то не сомневалась в намерениях бригадира.

Алёна снимала на телефон. Егор Лексеич перехватил автомат поудобнее, примерился и без колебаний всадил очередь в алабаевца, висевшего между Калдеем и Серёгой. Алабаевец словно сплясал под ударами пуль. Калдей не дрогнул, а Серёга шарахнулся в сторону, и расстрелянный пленник мешком свалился на гальку пляжа.

Егор Лексеич нацелил ствол автомата на второго «спортсмена».

Щука на карачках тихо поползла прочь от мотолыги. Митя оглянулся на неё — Щука тоже была пленницей, и её нельзя было отпускать. А все прочие в бригаде заворожённо смотрели на Егора Лексеича.

— Молчи! — едва слышно попросила Щука. — Он же и меня потом кончит!..

Митя ничего не соображал от потрясения. Впрочем, одна мысль у него была: в этом кошмаре никому не место и кто может — пусть убирается прочь. Он тупо кивнул Щуке, обещая не выдать. Щука, пригибаясь, поднялась на ноги и почти бесшумно скользнула в сумерках к тёмному лесу.

— Командир, договоримся же… — сипло сказал Егору Лексеичу второй «спортсмен»; правая нога его странно вихлялась.

Егор Лексеич держал его на прицеле, но не стрелял. Алёна невозмутимо снимала на телефон. Талка тихо плакала — вспоминала Холодовского. Калдей стоял столбом. Серёга вытирал ладонью открытый рот. На морде Матушкина сами по себе ёрзали морщины. Фудин качал головой, будто сокрушался, что пленники такие гады. Вильма расслабилась, ведь Алабая среди пленных не было. А Егор Лексеич держал «спортсмена» на прицеле и чего-то ждал.

Над Инзером полыхнула молния, в небе загрохотало, и закрапал дождь.

Щука не ушла далеко. Идти по лесу в темноте и босиком она не хотела — только ноги рвать, и она затаилась в тальнике: ей требовалось видеть берег с мотолыгой и харвером. Не шевелясь, она наблюдала, как бригадир Типалов всё-таки опустил автомат, пощадив пленника, а затем бригада спохватилась, что Ведьма исчезла. Кто-то там орал, затем бригадир, а вместе с ним и другие мужики из бригады в бесполезном остервенении секли по деревьям и кустам очередями, затем все под дождём полезли по машинам.

Щука лежала в тальнике на брюхе и терпеливо ждала. Мимо неё по реке с плеском прошагал харвер — огромный паук, за харвером, рыча, прокатилась мотолыга, и бригада неспешно скрылась за поворотом. Дождь зачастил, над Ямантау метались широкие сполохи бледного света и ворочался гром.

Щука выдралась из тальника и босиком заковыляла по камням к трупу расстрелянного алабаевца. Надо снять с него коцы, без обуви — никуда.

Щука так увлеклась, расшнуровывая и стаскивая ботинки мертвяка, что не заметила, как рядом с ней появилась большая рыжая собака. И вскоре в Щуку сквозь дождь, ослепляя искрами, упёрлись яркие лучи ручных фонарей. Это бригада Алабая вернулась за оставленными товарищами.

Дождь сыпался и сыпался из темноты над головой, дробно рокотал по толстому полиэтилену, которым сверху прикрылась бригада. Изредка небо взрывалось грохотом и в быстрой вспышке бесцветного огня раскалывалось извилистыми трещинами, а в их глубине, как чёрная магма, кипели косматые облачные массы. Вспышка на миг материализовала странный, инфернальный мир: измятое складками пространство, зависший блеск ливня, дальняя гора — словно там во мраке раздулась белая медуза со щупальцами, и текучая речка.

Харвестер шёл первым, ломано мелькая коленями. Сзади его освещали фары мотолыги. Харвер был роботом: глухая ночь, ливень и незнакомый путь по руслу его не смущали. Он переставлял длинные ноги с просчитанной и равнодушной самоуверенностью машины. Рыча дизелем, мотолыга торопливо катила за ним, переваливалась на неровностях дна и выбрасывала за кормой из-под гусениц фонтаны воды с песком и галькой.

Митю трясло и мотало, в бок тыкался угол ящика, под полиэтиленом было душно, но бригада терпела, и Митя тоже терпел. Он всё вспоминал расстрел пленного — не мог отделаться от этого впечатления, навязчивого, как паранойя. Гибель Холодовского не поразила его так остро и глубоко, ведь Холодовского убил враг. А Егор Лексеич ещё недавно казался Мите вполне человеком, хотя и жестоким, и эгоистичным, и лживым. А сегодня человечность отваливалась от него кусками, как присохшая грязь. Митя понял, что как-то предчувствовал рептильную натуру бригадира, но не ожидал, что она явится столь свирепо и бесстыже. И не ожидал, что бригада примет всё абсолютно спокойно.